Я медленно перевела на неё взгляд.
— Тройку?
— Да. Потом зачеркнула. Сверху написала двойку. Потом снова исправила на три. Такое ощущение, будто она колебалась не между оценками, а между способами тебя проучить.
На следующий день я пошла к Галине Викторовне, заведующей кафедрой. Спокойно изложила всё, что произошло. Принесла с собой четыре варианта отчёта: каждый распечатанный, с датой, с нумерацией страниц. Попросила не поблажки — только чтобы работу посмотрел другой преподаватель.
Галина Викторовна долго слушала, затем взяла бумаги, пролистала несколько страниц, задержалась на пометках и вздохнула.
— Екатерина, у Натальи Сергеевны особый подход. Она требовательный педагог, это правда. Но, поверьте, всё это делается для вашей же пользы. Доработаете — и вопрос закроется.
— Я уже дорабатывала. Четыре раза. В общей сложности около шестидесяти часов.
— Значит, пятый вариант будет безупречным, — мягко ответила она, будто сказала что-то утешительное.
Из кабинета я вышла в совершенно пустой коридор. Был поздний вечер, занятия давно закончились, голоса стихли. За окном тянулся холодный ноябрьский дождь — мелкий, липкий, раздражающий. Я остановилась у подоконника и смотрела, как вода медленно сползает по стеклу тонкими кривыми дорожками. В тот момент мне впервые всерьёз подумалось: может, Руслан не сбежал, а просто вовремя понял, что надо уходить. Может, и мне пора.
Но потом в памяти всплыли мамины слова. Она любила говорить пословицами на любой случай жизни. Когда-то сказала: если тебе плюют в спину, значит, ты идёшь впереди. Обычно я улыбалась таким фразам, но иногда они попадали прямо в больное место — и держали крепче любых доводов.
Я снова вычитала текст, переделала формулировки, поправила ссылки, переписала выводы. Молча принесла новую версию Наталье Сергеевне и положила ей на стол. Она взяла папку, не торопясь пролистала, затем подняла на меня глаза.
— Ну вот. Наконец-то стало более-менее прилично.
В зачётке появилась тройка. «Удовлетворительно». За шестьдесят часов работы, за бесконечные правки, за каждую ночь, проведённую над этим отчётом.
У Алины за её тридцать страниц стояла пятёрка. «Отлично».
Я забрала зачётку, вышла в коридор и прислонилась спиной к стене. Прижала её к груди и простояла так несколько минут. Слёз не было. Только дыхание — короткое, неровное. Я начала считать вдохи. Раз, два, три. Это помогало не развалиться прямо там.
Потом поехала домой. Дарья, моя соседка по комнате, сразу спросила, как всё прошло. Я ответила: нормально. Она посмотрела на меня внимательно, поняла, что это неправда, но расспрашивать не стала. Дарья была из тех редких людей, которые умеют молчать рядом так, что становится легче.
До конца учёбы оставалось полгода. Ещё шесть месяцев с Натальей Сергеевной. Ещё шесть месяцев разговоров про Полтаву, акцент и «неправильное произношение».
В декабре на семинаре по методике Наталья Сергеевна неожиданно вызвала меня к доске. Нужно было разобрать фрагмент урока на немецком языке.
Я говорила около пяти минут. Ровно, без пауз, без ошибок. Наталья Сергеевна слушала, слегка склонив голову, а потом произнесла:
— Грамматика у вас, допустим, неплохая. Но интонация… Вы же понимаете, что немецкий — это не украинский? У него совсем другая мелодика.
Алина тихо хихикнула. Кирилл уставился в парту. Юлия посмотрела на меня так, будто собиралась вмешаться, но в последний момент промолчала.
— Моя интонация соответствует норме Hochdeutsch, — сказала я спокойно. — Если у вас есть конкретные замечания по фонетике, я готова их выслушать.
Наталья Сергеевна на несколько секунд замолчала. Потом небрежно махнула рукой.
— Садитесь.
Это была крошечная победа. Совсем маленькая. Но я запомнила её очень хорошо.
Защиту отчёта по практике назначили на апрель. В комиссии сидели три преподавателя, Галина Викторовна и Наталья Сергеевна. По регламенту — десять минут выступления и ещё пять минут на вопросы.
Я готовилась две недели. Текст доклада знала почти наизусть. Кроме того, ходила к логопеду — не для того, чтобы избавиться от акцента, а чтобы сделать речь чётче и увереннее. Три занятия по полтора часа. Тысяча восемьсот грн — почти вся моя месячная стипендия.
Когда я вышла к кафедре, в аудитории было девять человек: восемь студентов и пустой стул Руслана. Комиссия расположилась за длинным столом. Наталья Сергеевна сидела справа, перед ней лежал блокнот.
Я начала выступление. Говорила ясно, без суеты. Переключала слайды, ссылалась на источники, объясняла выводы. Десять минут прошли без единой запинки. Ни одного сбившегося слова, ни одного «мэтодика», ни одного искажённого «рэзультат».
Потом начались вопросы. Галина Викторовна спросила об адаптации программы — я ответила. Преподаватель фонетики уточнил про контрольные показатели — я ответила и на это.
Затем слово взяла Наталья Сергеевна. Она сняла очки, аккуратно положила их на блокнот и посмотрела прямо на меня.
— Екатерина, скажите честно. Вы действительно полагаете, что с вашим уровнем владения украинским языком можете преподавать?
В аудитории повисла тишина. Галина Викторовна опустила взгляд. Преподаватель фонетики неловко кашлянул.
— Я о чём, — продолжила Наталья Сергеевна, откинувшись на спинку стула. — Акцент у вас устойчивый. Вы ведь сами это слышите. И это после года обучения. Возможно, в Полтаве к такому относятся спокойно. Но магистратура — это всё-таки другой уровень.
Она медленно обвела взглядом аудиторию, словно искала поддержки.
— С таким акцентом, знаете ли… только полы мыть. А не магистерские работы защищать.
Я стояла за кафедрой. Ладони лежали на краю столешницы, пальцы свело от напряжения. Восемь человек смотрели на меня. Кто-то сразу отвёл глаза. Юлия покраснела до самых корней волос.
Тишина длилась три секунды. Потом я спросила:
— У вас есть вопросы по содержанию отчёта?
Галина Викторовна заговорила почти сразу, слишком быстро:
— Нет-нет, достаточно. Спасибо, Екатерина.
Я вернулась на место. Под столом у меня дрожали руки. Лицо — нет.
Оценка: удовлетворительно. Три балла. За две недели подготовки, три занятия с логопедом, четыре версии отчёта и десятиминутное выступление без единой ошибки.
Я вышла на улицу. Был апрель, но ветер оставался холодным. Небо было серым.