Я со стороны смотрела на этот домашний цирк почти с исследовательским интересом и сдержанной усмешкой. По вечерам доставала из холодильника свои контейнеры, спокойно ужинала, ополаскивала за собой единственную тарелку и ни под каким предлогом не трогала продукты, предназначенные для «семейного санатория» имени Максима.
К слову, именно тогда мне очень пригодился один простой совет, которым когда-то поделилась коллега в больнице. Когда в квартире постоянно готовят, режут, жарят, моют горы посуды и в раковину летит всё подряд, слив быстро начинает пахнуть так, будто там поселилась маленькая канализация. Никакие дорогие средства покупать не обязательно. Нужно всего лишь насыпать в слив примерно половину стакана обычной пищевой соды, сверху влить стакан столового уксуса и минут десять подождать, пока всё шипит и пенится. Потом достаточно как следует пролить раковину горячей водой. Жирный налёт в трубах растворяется, запах исчезает почти сразу. В моей ситуации этот нехитрый способ оказался настоящим спасением.
Однажды вечером мне выпало увидеть особенно выразительный эпизод. Лидия вернулась с очередного похода на рынок, вручила Максиму увесистый пакет с покупками и следом протянула длинный чек, который разворачивался почти как свиток.
— Максимчик, ты ведь сам сказал, что весь наш приезд оплачиваешь ты, — сладким голосом напомнила она. — Верни, пожалуйста, деньги. Тут получилось на три тысячи двести гривен.
Лицо мужа в этот момент стоило отдельного билета. Оно вытянулось так, будто ему только что сообщили о срочном ремонте всей многоэтажки за его счёт. Я же мысленно записала для себя очередной жизненный вывод: мужская щедрость выглядит особенно широкой, пока оплачивается чужими силами, чужим временем и чужими нервами. Но стоит человеку достать собственную банковскую карту, как благородство стремительно худеет и превращается в сморщенную изюминку.
За десять дней вся эта гостевая программа — такси, частные приёмы у врачей, лекарства, еда, рынки, торговые центры и мелкие «ну это же совсем недорого» — вытащила из кошелька Максима почти сорок восемь тысяч гривен. И чем чаще он прикладывал карту к терминалу, тем меньше в нём оставалось того великодушного хозяина, который так красиво рассуждал о родне, заботе и человеческом долге.
Первый настоящий надлом случился на шестой день. Максим подкараулил меня в полутёмном коридоре, когда я как раз собиралась пройти в комнату. В руках он комкал влажное кухонное полотенце, будто оно было виновато во всех его бедах.
— Завтра утром вызови такси и отвези маму на УЗИ, — резко сказал он. — Я уже записал её на восемь. Я сплю по пять часов, понимаешь? Я больше так не выдержу!
Я посмотрела на него спокойно, без сочувственного участия, которого он, очевидно, ждал.
— Записал ты — значит, везёшь тоже ты, Максим, — ровно ответила я и аккуратно убрала его руку с прохода. — В это время я буду на работе. И, кстати, тебе лучше поторопиться: у тёти Лидии в ванной вода уже переливается через край.
По его лицу было видно, что спорить хочется, но сил на это уже нет. Он резко развернулся и побежал спасать ванную, а я впервые за эти дни почти искренне пожалела наше напольное покрытие.
Развязка наступила на девятый день, в воскресенье. К тому моменту родственницы окончательно убедились, что я не собираюсь превращаться ни в бесплатную сиделку, ни в повара, ни в водителя, ни в молчаливую девочку на побегушках. Их терпение, как они считали, лопнуло. Моё, к слову, закончилось гораздо раньше, просто я предпочитала выражать это не криками, а полным отказом участвовать в их спектакле.
Вечером три раздражённые представительницы домашнего матриархата заняли коридор плотной стеной. Они встали передо мной так, будто перекрывали не путь в спальню, а государственную границу.
Первой выступила Ирина Павловна. Губы она поджала, подбородок подняла, взгляд сделала такой, каким обычно сверлят нерадивую прислугу.
— Знаешь, Анастасия, — начала она с ледяной обидой, — мы, между прочим, к вам в гости приехали. А ты всё время ходишь с таким видом, будто мы тебе посторонние люди и случайно заняли твою квартиру. Ни доброго слова, ни заботы, ни нормального отношения к пожилым. Своего мужа довела до изнеможения, он из-за тебя уже еле на ногах стоит!
Оксана тут же подхватила, скрестив руки на груди и смерив меня презрительным взглядом:
— Из обычного уважения к старшим можно было хотя бы раз приготовить человеческий ужин. Не чужие же мы тебе, родня всё-таки!
Я остановилась. Воздух в коридоре стал густым, тяжёлым, будто перед грозой. Где-то на кухне замер Максим. Я прекрасно знала, что он слышит каждое слово.
— Максим, — произнесла я, не повышая голоса, и посмотрела именно туда, где он прятался за открытой дверцей холодильника. — Ты собираешься наконец сказать своим гостям, что я заранее, прямо и без двусмысленностей отказалась от роли обслуживающего персонала?
Он отвёл взгляд. Потом неловко переставил какую-то кастрюлю с полки на полку, словно это могло спрятать его трусость.
— Ну, Анастасия… — пробормотал он. — Ты же могла хоть немного помочь. Они всё-таки из села приехали…
Вот в эту секунду всё стало предельно ясно. Не частично, не приблизительно, а до последней мелочи.
— Значит, собственную усталость ты заметил, а моего права на уважение так и не увидел, — сказала я, и мой голос прозвучал спокойно, жёстко и холодно.