Но дальше Наталья старалась не торопить события. Она не заводила разговоров о том, чтобы съехаться, не намекала на общий быт и не требовала от него определённости. Ей казалось, что мужчин нельзя подгонять: стоит надавить — и они сразу отступят. А сам он, как назло, никаких шагов навстречу не делал.
Как-то раз он заметил, что в комнате торшер стоит уже не там, где раньше.
— Мне показалось, так будет удобнее. И теплее как-то, уютнее, правда? — осторожно спросила Наталья.
— Прошу тебя, не трогай мои вещи! — резко бросил он, не скрывая раздражения.
Она уехала от него подавленная, с комом в горле, едва сдерживая слёзы. Даже такси он ей не вызвал — Наталья сама достала телефон и заказала машину. Позднее, уже вечером, он всё-таки позвонил. Извинялся, просил не сердиться, говорил, что сорвался из-за усталости, что был невнимателен, что вовсе не хотел её обидеть. И Наталья, разумеется, простила.
После этого несколько дней он был необыкновенно мягок: говорил ласково, проявлял заботу, намекал на какое-то важное решение и даже преподнёс ей милую, хотя и недорогую вещицу. Наталья вдруг решила, что в Новый год он обязательно сделает ей предложение. Объяснить, откуда взялась эта уверенность, она не могла. Наверное, ей просто слишком хотелось в это верить.
Свойственное ей усердие тут же нашло применение. Наталья стала готовиться к празднику так, будто готовилась к новой жизни. Покупала продукты и складывала их в его холодильник — у него и квартира была просторнее, и холодильник вместительнее. Мясо и салаты она собиралась приготовить у себя, а потом привезти всё уже готовым. В магазинах она искала для него особенный подарок, долго выбирала, сомневалась, снова возвращалась к витринам. Для себя купила красивое платье и жила в сладком, тревожном ожидании.
Тридцать первого декабря с самого утра Наталья вымыла голову и накрутила волосы на бигуди. На плите в ароматных специях варилась куриная грудка для оливье, в холодильнике ещё с вечера мариновалось мясо. И тут раздался его звонок. Он говорил невнятно, мялся, путался в словах и всё время извинялся.
— Ты заболел? Я сейчас приеду, привезу лекарства и бульон, — сказала Наталья, машинально глядя на кастрюлю, стоявшую на плите.
Тогда он наконец произнёс прямо, чтобы она не приезжала. К нему вернулась жена.
Несколько секунд Наталья стояла неподвижно, прижимая телефон к уху и слушая короткие, издевательски сухие гудки. Потом, словно потеряв над собой власть, она сорвала с головы бигуди и вылила бульон в раковину. Немного придя в себя, вдруг вспомнила о продуктах, которыми забила его холодильник. И тут же представила, как он будет объяснять жене, что всё купил сам, потому что будто бы чувствовал: она вернётся.
От этой мысли стало так больно и унизительно, что Наталья разрыдалась. А потом напилась, снова и снова повторяя себе клятву: больше никаких мужчин. Новый год она просто проспала.
Минул целый год, но в душе Натальи всё ещё болела та же рана — от обиды, стыда и предательства. Чем ближе подступал декабрь, тем тревожнее ей становилось. Само приближение Нового года пугало её.
Однажды, возвращаясь домой, она заметила, что за ней увязалась бездомная собака.
— Ты тоже одна? — тихо сказала Наталья. — Я тебя очень понимаю.
Ей самой хотелось поступить так же: подойти к кому-нибудь, заглянуть в глаза с надеждой и дождаться, чтобы её пожалели, притянули к себе, обняли и пообещали, что всё обязательно наладится. Но мужчины в транспорте лишь бросали на неё заинтересованные взгляды, иногда улыбались, а потом выходили на своих остановках и уходили к своим жёнам. Наталья провожала их тоскливым взглядом и ехала дальше.
— Прости, мне нужно кое-что купить, — сказала она собаке и свернула в ярко освещённый магазин.