— И потом, какая такая огромная разница, сколько человек сядет за праздничный стол и кто сколько положит себе в тарелку?
Валентина Павловна шумно вздохнула прямо в трубку и без паузы перешла к следующему, явно заранее заготовленному приёму давления:
— Я ведь по-доброму, от всей души позвала нашу Галину из пригорода, Сергея Михайловича, их взрослых племянников с жёнами. Мы же все родные люди, одна семья! Они уже ради твоего замечательного юбилея микроавтобус на целый день заказали, подарок тебе приличный приготовили. И ты теперь хочешь взять и выставить меня перед моей роднёй последней обманщицей?
Она многозначительно замолчала, очевидно рассчитывая, что я тут же начну виновато вздыхать, оправдываться, просить прощения за свою «бесчеловечность» и торопливо уверять: мол, конечно, пусть все приезжают, как же иначе. Это был её любимый старый фокус: сначала поставить человека перед готовым фактом, желательно при свидетелях, а потом давить на стыд, чтобы отказаться было неловко. Только вот пристыдить меня в такой ситуации было примерно так же перспективно, как пытаться прибить туман к забору гвоздями.
— Себя вы уже выставили в самом неприятном виде, Валентина Павловна, — ровно сказала я, отчётливо выговаривая каждое слово. — В ту самую минуту, когда пригласили целую компанию людей и решили, что оплачивать их щедрый ужин буду я. Из своего кармана. Поэтому мой отказ остаётся в силе.
Дмитрий, который слышал весь разговор, заметно помрачнел. К его чести, он никогда не прикрывал мать привычной фразой: «Она же хотела как лучше». Муж молча забрал у меня телефон, поднёс его к уху и уже совсем другим, жёстким тоном произнёс:
— Мама, у тебя не было ни морального, ни человеческого права менять условия Марининого заказа и приглашать людей от её имени. Даже если ты сейчас вдруг найдёшь деньги на весь этот банкет, подобные выходки в нашей семье больше не повторятся. Никогда.
На другом конце линии Валентина Павловна тяжело задышала, будто от возмущения ей стало не хватать воздуха. Пока она пыталась подобрать слова, я жестом попросила Дмитрия назвать мне всех четырнадцать человек из её тайного списка.
В этом перечне действительно значились Галина Андреевна — двоюродная сестра Валентины Павловны, её муж Сергей Михайлович, их взрослые дети с семьями и ещё несколько дальних родственников. Я знала этих людей много лет и всегда относилась к ним тепло. Вся беда была вовсе не в них. Они ничего дурного не сделали. Проблема заключалась исключительно в моей свекрови, которой вдруг захотелось сыграть роль широкой души и щедрой хозяйки, только расплачиваться за этот спектакль она собиралась не своими деньгами.
Мы оборвали разговор с Валентиной Павловной, и я сразу набрала номер Галины Андреевны. Включив громкую связь, я без лишних эмоций, без истерик и обвинительных речей изложила ей ситуацию так, как она была. Сказала прямо: инициатива исходила не от меня, о дополнительном банкете на четырнадцать персон я ничего не знала, а оплату за всех этих гостей собирались тихо повесить на мой счёт, даже не посчитав нужным спросить моего согласия.
В трубке надолго воцарилась тяжёлая пауза. Такая плотная, будто между нами положили чугунную плиту.
— То есть… — наконец медленно произнесла Галина Андреевна, явно с трудом справляясь со смущением и злостью, — Валентина уже вторую неделю нам рассказывает, что ты чуть ли не умоляешь нас приехать. Говорит, что тебе будет обидно, если мы не появимся, что столы будут ломиться от угощений и чтобы мы обязательно нарядились как на самый настоящий большой праздник.
Она коротко, горько усмехнулась и продолжила уже куда более резко:
— А выходит, она просто решила перед твоими городскими гостями покрасоваться нами, будто знатная барыня родню пожаловала? Да ещё и за твой счёт?
— Именно так, Галина Андреевна, — спокойно ответила я. — И, к сожалению, без малейшего преувеличения.