Из этих денег в мае двадцать четвёртого Виктория перечислила один миллион триста шестьдесят тысяч гривен напрямую продавцу этой дачи — Алексею Юрьевичу. Перевод был сделан не просто так, а по письменной просьбе Ларисы Павловны, отправленной в мессенджере. Сообщение Виктория сохранила, оно до сих пор лежало в переписке.
Двухкомнатная квартира свекрови в Черкассах принесла один миллион девятьсот шестьдесят тысяч гривен. Наталья внесла ещё сто двадцать тысяч. Итого три миллиона четыреста сорок тысяч — ровно та сумма, что стояла в договоре. Баня шла отдельной строкой: триста двенадцать тысяч гривен прошлым летом ушли с карты Виктории четырьмя переводами.
Дмитрий в этих расходах не участвовал вообще. Ни одной гривны. Зато именно в то лето он купил литые диски на квартальную премию.
К шести вечера стол уже был заставлен тарелками. Расселись так: Лариса Павловна — во главе, Наталья — в новом длинном халате, почти до пола, Кирилл — с телефоном, положенным прямо возле тарелки, Андрей, брат свекрови, — с солёным огурцом в руке. Был ещё Сергей, бригадир, который ставил баню. Теперь он жил через три участка, поэтому его позвали вроде бы просто «как соседа».
Наталья налила всем компот и сразу же, не удержавшись, сказала:
— Мам, покажи им потом спальню на втором этаже, где обои с птичками. Виктория ведь ещё не видела.
— Никуда она не денется, посмотрит, если надо, — резко ответила Лариса Павловна. — Всё равно жить ей здесь не придётся.
Андрей хрустнул огурцом и, глядя куда-то мимо всех, заметил:
— Смородину у забора так не режут.
После этого разговор покатился привычной дорожкой. Лариса Павловна принялась рассказывать соседке через стол, как они с Натальей «на каждой мелочи ужимались, лишь бы дом поднять». Потом завела речь о Кирилле: ему, мол, нужна отдельная комната, мальчик взрослеет, учиться должен в тишине. А затем, как будто между делом, сказала самое главное:
— Когда меня не станет, дом Наталье с Кириллом отпишу. Дмитрий и так в квартире живёт, ему достаточно.
Дмитрий в этот момент внимательно рассматривал рисунок на клеёнке.
— В моей квартире, — спокойно поправила Виктория.
— Что ты сказала?
— Дмитрий живёт в моей квартире. Я купила её в шестнадцатом году, ещё до того, как мы познакомились.
Лариса Павловна медленно отодвинула ложку и посмотрела на невестку так, будто в стакане с компотом вдруг всплыло что-то неприятное.
— Ах вот как! Уже всё подсчитала? У вас, у образованных, всё по полочкам, всё до копейки! Пришла на готовое, сына у меня забрала, а теперь ещё и права качаешь?
— Мам, — тихо произнёс Дмитрий.
— Молчи! Я мать! Я одна тебя вытягивала, на ноги ставила! — Лариса Павловна снова повернулась к Виктории. — Детей не родила, так теперь в чужой дом лезешь? Живёте, как два сыча: ни внуков, ни радости, только твоя работа проклятая!
Виктория аккуратно положила нож на клеёнку.
— Два сыча?
— Да, два! И нечего на меня так смотреть! Это мой дом, поняла? Мой! Кто здесь ночевать будет, решаю я. Кого пущу, тот и останется. А ты как приехала, так и уедешь. Дача не резиновая!
Кирилл второй раз за вечер оторвался от телефона. Сергей перестал жевать.
— Хорошо, — сказала Виктория.
— Что значит «хорошо»?
— Значит, уедем. Мясо оставим, оно уже на углях.
— Вот и правильно! А то ещё неизвестно, кто тут за что платит!
— Мясо — две тысячи четыреста восемьдесят гривен. Уголь — сто семьдесят две. Торт с ленточкой, в коробке, — сто тридцать шесть гривен, по акции.
— Да что там того мяса! — вспыхнула Лариса Павловна.