— Это мои личные деньги, — спокойно сказала Виктория. — Они достались мне после продажи бабушкиной квартиры. Наследство, полученное в браке, общим имуществом не становится. Дмитрий к этим деньгам никакого отношения не имеет и требовать их не вправе. Долг — ваш, Лариса Павловна. Не семейный, не Натальин. Если первого числа суммы не будет, в понедельник подаю иск. И проценты за просрочку тоже пойдут — по статье о невозврате денежного обязательства. Каждый день будет прибавляться.
— Да ты… — Лариса Павловна резко отодвинула стул, ножки с неприятным скрежетом прошлись по плитке. — Да ты гадюка! Чтобы ноги моей больше…
— Ноги ваши, — перебила Виктория. — Дача тоже ваша.
Свекровь дошла до крыльца, но в дом не поднялась. Опустилась на нижнюю ступеньку боком, отвернулась и застыла, будто все происходящее больше её не касалось.
Виктория взяла со стола ключ от калитки — тот самый, который ей два года назад вручили со словами: «Держи на всякий случай, ты же всё равно тут по стройке носишься», — и аккуратно положила его на клеёнку рядом с копией расписки.
— Ключ мне больше не нужен. И мясо переверните, а то сгорит.
У калитки её догнала Наталья.
— Вик, ну постой. Мама сейчас остынет. Она же не специально, просто сорвалась.
— Первое августа, — сказала Виктория. — Передай ей: лучше не затягивать. Через суд выйдет дороже.
Дмитрий сидел в машине с опущенным стеклом. До платформы они ехали молча. Только уже там он наконец выдавил:
— Можно было хотя бы не при Сергее.
— Можно было, — без спора ответила Виктория.
Электричка уходила в двадцать один сорок. Они успели.
Первого августа перевод не пришёл. Третьего написал Сергей: он жил через три участка, и вся дачная молва так или иначе проходила через него. У калитки Ларисы Павловны появилась табличка «Продаётся». Объявление она разместила сама — за три миллиона семьсот двадцать тысяч гривен. Покупатели приезжали два раза, но оба осмотра закончились быстро: газ к участку не подвели, а связываться с этим до самой дороги желающих не нашлось.
Десятого Виктория отнесла исковое заявление. Тринадцатого Лариса Павловна позвонила впервые. Говорила о сердце, о материнской доле, о том, что Кириллу нужны подготовительные курсы, и повторяла, что «люди же не звери». Про миллион триста шестьдесят тысяч гривен она не упомянула ни разу.
— Понятно, — сказала Виктория и завершила разговор.
Пятнадцатого пришёл перевод — восемьдесят тысяч гривен. В назначении платежа стояло: «В счёт долга». Уже хоть что-то.
Наталья с Кириллом съехали от бабушки в свои Бровары раньше, чем собирались. Андрей в тот вечер до конца застолья тоже не досидел. А через месяц, если верить Сергею, ставил забор соседке через сетку — той самой, которая слышала каждое слово. Теперь при каждой встрече она непременно интересовалась, чем всё закончилось.
Дмитрий перебрался к матери на дачу — «пока всё не уляжется». Звонил четыре раза. Сначала просил зимнюю куртку, потом вспоминал про удочки, потом просто пытался поговорить. Сказал, что мать плачет и что надо бы решить всё «по-человечески».
— По-человечески — это через кассу, Дмитрий, — ответила Виктория.
После этого она перестала брать звонки с его старого номера, который сама когда-то оплачивала.
Заседание назначили на сентябрь. В субботу Виктория купила два килограмма свиной шеи и уехала к подруге на её шесть соток. Расписку она убрала в сумку, рядом с паспортом.