Он же всё время пропадал на работе, а я сидела одна с ребёнком! Мне хотелось, чтобы на меня хоть кто-то смотрел, слышал меня, понимал!
— Значит, ты изменила мужу, а нам всё это время внушала, будто это он тебя бросил? — голос Елены дрогнул от ужаса и обиды.
— Да какая уже разница? — резко бросила Мария. — Мы всё равно развелись!
Виктор до этого не произнёс ни слова. Он стоял у дверного проёма, с такой силой сжимая в руке телефон, что пальцы побелели. Дочь он любил без памяти, всегда был готов закрыть её собой от любой беды. И именно поэтому его тихие, жёсткие слова прозвучали страшнее крика:
— Тогда слушай внимательно. Через неделю тебя в этой квартире быть не должно. Собираешь вещи и съезжаешь.
Мария застыла, будто не сразу поняла услышанное.
— Папа, ты с ума сошёл? — выдохнула она. — Куда я пойду с маленьким ребёнком?
— Не знаю, — отрезал Виктор. — Деньги у тебя есть. Артём от сына не отказывается, значит, жильё снимешь. Мы растили тебя порядочным человеком, Мария. А ты предала мужа, оболгала его перед нами и вытянула из родителей всё, что могла.
Мария резко обернулась к матери, в её лице мелькнул настоящий страх.
— Мам, ну скажи ему! Вы правда выставите родную дочь с внуком за дверь? Это же бесчеловечно!
У Елены внутри всё болезненно сжалось. Одна мысль о том, что Даниила увезут и она больше не сможет взять его на руки, ударила так, будто по живому резанули. Но она посмотрела на перекошенное злостью лицо дочери и заставила себя не отступить.
— Ты сама довела до этого, Мария, — сказала она глухо. — Мы помогали тебе, потому что верили каждому твоему слову. А ты просто устроилась у нас на шее. Теперь разбирайся сама.
— Отлично! — сорвалась Мария. — Тогда Даниила вы больше никогда не увидите!
Она метнулась в свою комнату, и дверь за ней хлопнула так, что в прихожей дрогнуло зеркало.
Следующие семь дней квартира словно вымерла. Мария ходила мимо родителей, будто их не существовало, молча складывала вещи в коробки, перебирала детскую одежду, паковала игрушки и подолгу шепталась с кем-то по телефону. Елена несколько раз уже открывала рот, чтобы спросить, куда дочь собирается, но Виктор каждый раз останавливал её одним взглядом.
— Не вмешивайся, — тихо говорил он. — Пусть хоть однажды ответит за то, что натворила.
Ровно через неделю всё закончилось. Из прихожей исчезли сумки, детская коляска, курточки с вешалки. Комната опустела, шкафы остались распахнутыми, а на ковре одиноко валялась яркая пластиковая погремушка. Елена подняла её, прижала к губам и впервые за эти дни тихо, беззвучно расплакалась.
Мария уехала, не сказав адреса. Номера родителей она сразу заблокировала. Потянулись серые, тяжёлые дни, похожие один на другой. Елена изводила себя тоской по внуку, ночами не могла уснуть и снова спрашивала себя: не слишком ли жёстко они поступили? Виктор тоже изменился — осунулся, стал молчаливым, ходил мрачнее тучи, но своего решения не отменял.
И всё же Елена понимала: если бы они в очередной раз промолчали, Мария продолжала бы жить за чужой счёт, разрушая судьбы тех, кто её любит. Может быть, только оставшись без привычной опоры, она наконец повзрослеет и поймёт, что натворила. Елена надеялась, что когда-нибудь дочь вернётся не с упрёками, а с раскаянием.
А пока на тумбочке в прихожей лежала забытая детская погремушка — маленькая, яркая и до боли одинокая.