Фарфор разлетелся по полу звонкой белой россыпью, и этот хруст, странным образом, показался Анастасии почти торжественным — словно кто-то наконец ударил в колокол.
— Ну что, Артёмчик, — она стояла над ним, задыхаясь, с бутылкой в пальцах, в испачканном платье, похожая не на хозяйку вечера, а на карающую тень. — Опора пропала? Трудно держаться на ногах, когда правда бьёт прямо в лицо?
Люди, ещё недавно громко смеявшиеся за столом, теперь мелкими шажками тянулись к прихожей. Каждый старался сделаться незаметным, не встретиться с ней взглядом, не оказаться следующим. Торжество окончательно распалось на крики, осколки и липкие пятна на ковре. Но Анастасию это уже не трогало. Она смотрела на Артёма, беспомощно ворочавшегося среди разбитой посуды, переводила взгляд на Людмилу Викторовну, прижавшуюся к стене, и отчётливо понимала: точка ещё не поставлена.
Ей было мало просто уйти. Нужно было разнести всё до основания. Так, чтобы от этой квартиры, от этой фальшивой семьи, от трёх лет унижения не осталось даже пыли.
— Вы мечтали о войне? — произнесла она негромко, почти ласково, но от этого шёпота у Людмилы Викторовны дрогнули губы. — Получайте.
Анастасия резко подняла бутылку и ударила ею о край стола. Стекло хрустнуло, дно откололось, рубиновое вино плеснуло на ковёр, расползаясь тёмным пятном. В её руке остался зазубренный обломок — острый, блестящий, похожий на кривой стеклянный цветок.
— Итак, дорогая родня, — она улыбнулась, и эта улыбка оказалась страшнее любой истерики. — Раз уж все собрались, обсудим имущество. Прямо здесь и сейчас.
Потом она разжала пальцы. Острый обломок бутылочного горлышка с сухим звоном упал на паркет и покатился к ногам ошеломлённого дяди Игоря. В комнате повисла такая плотная тишина, что слышно было, как вино капает со столешницы на ковёр, впитываясь в ворс тяжёлыми тёмными каплями.
Но это не было молчанием мира. Это было затишье перед новым ударом, когда искра уже добралась до пороха.
Анастасия опустила взгляд на собственные ладони. Они больше не тряслись. Страх, желание угодить, привычка оправдываться, надежда, что «как-нибудь наладится», — всё это будто выдуло изнутри ледяным ветром. Осталась только холодная ясность.
— Решили, что я сейчас кого-то прирежу? — усмехнулась она, оглядывая побледневшие, перекошенные лица. — Нет. Не дождётесь. Это было бы слишком просто. Я сделаю иначе: оставлю вас жить в той мерзости, которую вы сами себе устроили.
Она резко наклонилась, вцепилась обеими руками в край массивного дубового стола и рванула его вверх и на себя. Тяжесть была невероятной. На мгновение ткань платья натянулась и жалобно затрещала, в плечах вспыхнула боль, но ярость придала ей нечеловеческую силу. Стол, заставленный остатками чужого самодовольства, начал медленно заваливаться набок.
Тарелки с недоеденным горячим, салатницы, рюмки, вилки, ножи, ломти хлеба — всё разом поехало вниз, как мутная праздничная лавина.
— Не вздумай! — пронзительно вскрикнула Людмила Викторовна и метнулась вперёд, пытаясь спасти свой любимый хрусталь.
Поздно.
Стол перевернулся с тяжёлым, глухим ударом. Столешница рухнула на бок, придавив собой остатки застолья. Раздался оглушительный звон стекла, визг женщин, ругань мужчин. Гости, путаясь друг у друга под ногами, застревали в дверном проёме, стремясь выбраться из комнаты, которая за считанные минуты стала похожа на поле боя.
По полу расползалась отвратительная смесь: селёдка под шубой перемешалась с кремом от торта, заливное — с осколками бокалов, майонез — с вином и жиром. Ковёр темнел, пропитываясь липкой жижей. Ещё недавно показательная гостиная, где Людмила Викторовна так гордилась сервировкой, превращалась в свинарник.
Артём наконец выбрался из обломков этажерки и вскочил на ноги. Рубашка на нём была разодрана, лицо перекошено ненавистью, в глазах не осталось ничего человеческого. Он уже не видел перед собой женщину, с которой прожил три года. Перед ним стоял враг, посмевший уничтожить его маленький удобный обман.
— Я тебя убью! — взревел он и кинулся на Анастасию с поднятыми кулаками.
Удар пришёлся сбоку. Он сбил её с ног, и они оба рухнули прямо в жирную, хлюпающую грязь. Что-то острое впилось Анастасии в бедро — осколок тарелки или бокала, она не успела понять. Боль мелькнула где-то далеко, почти неощутимо. Всё перекрыл адреналин.
Артём навалился сверху и схватил её за горло. Его пальцы, скользкие от масла, вина и пота, сжали трахею. Воздух оборвался.
— Задушу… слышишь? — хрипел он, брызгая слюной ей в лицо. — Кончилась твоя смелость, тварь?
Анастасия не стала визжать, метаться и царапать его лицо. Она дождалась доли секунды, собрала остаток воздуха в груди и резко ударила коленом снизу — грубо, точно, без всяких правил.
Артём захрипел уже по-настоящему. Его пальцы разжались, глаза на мгновение выкатились от боли. Он свалился с неё набок и скрючился в луже вина, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.
Анастасия поднялась не сразу. Сначала встала на одно колено, потом выпрямилась, тяжело дыша. Дорогое платье превратилось в грязную тряпку, волосы слиплись у лица, на щеке саднила ссадина. Она провела тыльной стороной ладони по коже и только сильнее размазала кровь, крем и салатную заправку.
Выглядела она жутко — словно ведьма, выбравшаяся из пожарища. Но в её выпрямленной спине, в поднятом подбородке, в неподвижном взгляде было столько силы, что Людмила Викторовна, застывшая у стены, невольно втянула голову в плечи.
— Ну как, Артёмчик? — сипло спросила Анастасия, глядя на мужа сверху вниз. — Узнаёшь? Это и есть твоя настоящая жизнь. Грязь. Объедки. Осколки. Всё твоё. Всё про тебя. Ты пустой. Никчёмный. Даже ударить по-человечески не можешь, слабак.
Она переступила через него и направилась к свекрови.
Людмила Викторовна стояла, прижимая к груди чудом уцелевшую салфетницу, будто это была последняя ценность в разрушенном мире. Губы у неё дрожали, с подбородка стекала полоска крема.
— А вы, мама… — Анастасия произнесла это слово медленно, с такой ядовитой насмешкой, что пожилая женщина вздрогнула. — Можете завтра обойти весь дом и рассказать соседям, какая я ужасная, неблагодарная и сумасшедшая. Но запомните главное: утром я отключу все карты. Все. До одной. И ту, с которой вы оплачивали свои зубы, и ту, на которую Артём заливал бензин.
— Ты… ты не имеешь права… — прошептала Людмила Викторовна.
И впервые в её глазах появился не гнев, не высокомерие, не презрение. Там мелькнул настоящий, животный ужас бедности.
— Мы же семья, — выдавила она почти беззвучно.
— Семья? — Анастасия рассмеялась, и этот смех прозвучал холоднее разбитого стекла. — Семья закончилась в тот самый миг, когда вы раскрыли рот и назвали меня оборванкой. Всё. Больше нет никаких «мы». Теперь каждый сам за себя.
Она шагнула ближе, не позволяя свекрови отвести взгляд.
— Квартира в залоге у банка, вы ведь помните? Очередной платёж через три дня. У Артёма денег нет. У вас — пенсия, которой не хватит даже нормально закрыть коммуналку за эту берлогу. Так что готовьтесь встречать гостей, Людмила Викторовна. Люди из банка появятся раньше, чем вы сумеете оттереть этот ковёр.
Свекровь побледнела так сильно, что даже крем на её лице показался ярче.
Анастасия наклонилась почти вплотную. Людмила Викторовна инстинктивно отшатнулась и стукнулась затылком о стену.
— Вы будете гнить в нищете, — тихо, чётко сказала Анастасия. — И каждый раз, когда станете жевать пустую гречку, будете вспоминать этот торт. Самый дорогой десерт в вашей жизни. Он стоил вам всего.
Она выпрямилась и медленно обвела взглядом комнату.
Перевёрнутый стол. Промокший от вина ковёр. Артём, стонущий на полу и всё ещё не способный подняться. Людмила Викторовна, всхлипывающая у стены. Гости, сбившиеся в прихожей и боявшиеся даже громко вдохнуть.
— Отличный праздник, — бросила Анастасия.
Сумочку она искать не стала. К чёрту сумочку. Ничего по-настоящему ценного там всё равно не было. Она шагнула через груду разбитой посуды; осколки с хрустом лопались под каблуками. При каждом её движении люди расступались, прижимаясь к стенам, будто перед ними проходила не женщина, а зараза, проклятие, беда.
Дядя Игорь торопливо открыл входную дверь. Даже взглянуть ей в лицо он не решился.
Анастасия вышла на лестничную площадку.
Холодный воздух подъезда ударил по разгорячённой коже, и от этого стало немного легче. Лифт она вызывать не стала. Пошла вниз пешком, чётко отбивая каблуками по бетонным ступеням.
Дверь квартиры осталась распахнутой.
Пусть соседи видят. Пусть слышат, как воет Людмила Викторовна и сипло стонет Артём. Пусть из подъезда тянет запахом прокисшего вина, крема, майонеза и окончательно сгнившей семейной сказки.
Когда Анастасия вышла на улицу, морозный вечерний воздух ворвался в лёгкие так глубоко, что у неё закружилась голова. Её трясло. Руки были в липкой грязи, колено саднило, бедро болезненно пульсировало там, где в кожу впился осколок. Но впервые за три года она вдохнула свободно.
По-настоящему свободно.
Она достала из кармана телефон. Пальцы плохо слушались, скользили по экрану, оставляя мутные следы. Но банковское приложение всё же открылось.
«Заблокировать карту».
Касание.
«Заблокировать карту».
Ещё одно.
«Заблокировать карту».
Третье.
И на этом всё закончилось.
Анастасия посмотрела на экран, потом без сожаления бросила телефон в урну у подъезда. Развернулась и пошла прочь, ни разу не оглянувшись на окна третьего этажа.
Там, за жёлтым электрическим светом, среди перевёрнутой мебели, липкого ковра и разбитой посуды, только начинался настоящий ад.