— Привет, — выдохнул Кирилл хрипло, будто каждое слово царапало ему горло.
— Ну, здоров, Кирилл, — Олег даже головы толком не повернул в сторону сына. Он по-прежнему смотрел на Марию, словно именно от нее сейчас зависела какая-то важная сделка. — Так что, Мария, определяйся быстрее. Я тут не до вечера стоять собираюсь.
Кирилл растерянно перевел взгляд с отца на мать, потом заметил сверток из газетной бумаги, в котором желтела куриная тушка.
— Мам… это что такое? — спросил он и тут же закашлялся, прижав пальцы к шее. — Папа курицу привез?
— Привез, — ответила Мария, не отрывая от Олега потемневших от злости глаз. — Только не привез, а продает.
— Как это продает? — Кирилл будто не сразу понял смысл сказанного. — Пап, ты серьезно? Я же болею. У нас, может, денег сейчас нет. Ты же знаешь, что у нас…
— А у меня, по-твоему, мешок денег под кроватью лежит? — резко оборвал его Олег. Теперь он наконец посмотрел на сына: на его бледные щеки, воспаленные глаза, на эту нелепую бабушкину кофту поверх школьной куртки. На мгновение в его лице дрогнуло что-то человеческое — то ли стыд, то ли растерянность. Но почти сразу он снова натянул привычное выражение делового, занятого мужчины. — Я тоже не шику́ю. Мне бензин сам себя не оплатит. Мария, я жду.
Мария так сильно сжала пальцы, что ногти больно впились в кожу. Ей хотелось развернуться, хлопнуть дверью и бросить ему напоследок что-нибудь резкое. Хотелось сказать, чтобы он подавился этой курицей вместе со своей жадностью и убирался куда подальше.
Но перед глазами сразу встал сегодняшний утренний Кирилл: как он, морщась от боли, пытался сделать глоток чая; как лежал среди подушек, горячий, ослабевший, и тихо просил: «Мам, приготовь чего-нибудь тепленького…»
Рынок к этому часу уже давно закрыли. В ближайшем магазине оставались только замороженные бройлеры в упаковке, которые после варки превращались в безвкусную липкую массу. А эта курица была домашняя, нормальная, из такой действительно мог получиться бульон.
— Олег, — медленно произнесла Мария, стараясь удержать голос ровным, — у меня нет двухсот сорока гривен. Есть только двести. И это деньги на хлеб, молоко и лекарства. Если я сейчас отдам их тебе, мы с Кириллом три дня будем сидеть на пустой гречке.
— Гречка полезная, — Олег равнодушно дернул плечом. — Кириллу как раз полезно, раз болеет.
— Пап, ты что несешь? — снова прошептал мальчик. Голос у него сорвался, и Мария поняла: еще секунда — и он расплачется. — Ты же мой отец. Ты не можешь мне за деньги… Я же твой сын.
— Хватит ныть, — бросил Олег, но прежней твердости в его словах уже не было. У подъезда начали останавливаться люди: тетя Валентина, две девчонки с сигаретами, еще кто-то из соседей. — Я же не чужому человеку предлагаю. Говорю нормально: отдайте двести сорок — и вопрос закрыт. Я эту курицу тоже не украл. Заплатил за нее своими.
— А ты в этой жизни хоть за что-нибудь платил, кроме собственных хотелок? — вдруг тихо спросила Мария. От ее спокойствия стало даже страшнее, чем от крика. — Алименты, Олег? У тебя долг перед нами — сорок восемь тысяч гривен. Государственные исполнители уже дважды приходили, ты прекрасно это знаешь. Но я молчу. Потому что Кириллу не нужен отец, которого таскают по судам. Я получаю двенадцать тысяч, вожу твоего сына по врачам, ночью сижу возле его кровати, когда он горит от температуры. А ты приезжаешь и пытаешься продать мне курицу. Не мне даже — больному ребенку. Ответь честно: чужому мальчику ты бы тоже ее продал?
Олег ничего не сказал. Он только перекладывал тушку из одной руки в другую, и жирный блеск с желтой кожи оставался у него на пальцах.
— Ладно, — наконец выдавил он. — Забирай. Просто так забирай. Но имей в виду: это последний раз. Поняла? Последний. Я тебе не печатный станок и не благотворительный фонд.
Он резко сунул сверток Марии в руки. Она машинально приняла курицу, хотя внутри все кипело от желания швырнуть эту тушу ему обратно в лицо.
— Спасибо, Олег, — произнесла она ледяным, почти чужим голосом. — За невероятную щедрость. Сын тебя потом с гордостью вспоминать будет.