Олег даже не обернулся. Молча развернулся, будто разговор был закончен еще до того, как начался, и быстро сел за руль. Старый «Ланос» дернулся, хрипло взревел мотором, выпустил из выхлопной трубы сизое облако и покатил со двора, зло скрипнув резиной на повороте.
Мария осталась стоять у подъезда, прижимая к себе холодный сверток с курицей. Рядом жался Кирилл. Он уткнулся лбом ей в плечо и плакал почти без звука — так, как плачут подростки, которым уже стыдно рыдать вслух, но боль еще слишком сильная, чтобы молчать совсем.
— Мам… — едва слышно выдохнул он. — А папа меня вообще любит?
Мария крепче обняла его одной рукой. Сквозь куртку она почувствовала, какой он горячий. Температура, видимо, снова поползла вверх.
— Любит, — ответила она и тут же ощутила, как это слово царапнуло ее изнутри. — Просто он… такой. Не умеет по-другому. Пойдем домой, сынок. Тут ветер. Сейчас сварю тебе бульон.
Они поднялись в темный подъезд, где пахло сыростью, старой краской и чужими ужинами.
Позже, когда курица уже кипела в кастрюле, Мария достала из кошелька двести гривен и долго вертела купюру между пальцами. Бумажка была помятая, с надорванным уголком — сдача из аптеки, где утром она брала Кириллу антибиотики.
Она смотрела на эти деньги и вспоминала, как всего час назад сказала сыну: «Любит».
Но Кирилл давно уже не был маленьким. Он видел все. И слышал тоже все — и про двести сорок гривен, и про то, что гречка полезная, и про «последний раз».
«Любит, — горько подумала Мария, — только на безопасном расстоянии. Так, чтобы не приближаться, не вмешиваться, не тратиться. Любит, когда за эту любовь не надо платить ни временем, ни деньгами, ни совестью».
Она аккуратно сунула купюру обратно в кошелек. Завтра купит молоко, хлеб и хотя бы пару яблок Кириллу — какие-никакие витамины.
Бульон из домашней курицы вышел густой, желтоватый, с запахом чеснока, лаврового листа и тихого домашнего тепла. Кирилл осилил почти полную тарелку, потом свернулся на диване под старым пледом и уснул. Мария поправила край одеяла, приложила ладонь к его лбу. Жар немного отступил — термометр показал тридцать семь и две.
На кухонном столе завибрировал телефон. На экране высветилось: Олег.
Мария сбросила вызов.
Через минуту он позвонил снова. Она снова нажала отбой.
Тогда пришло сообщение: «Курицу я отдал бесплатно. Так что не надо делать из меня жлоба. Но в следующий раз или деньги готовь, или сама приезжай. На вас не напасешься».
Она не стала отвечать. Просто положила телефон экраном вниз и села за стол.
Завтра с самого утра нужно будет дозваниваться в поликлинику, выпрашивать запись к лору, потом сидеть в очереди с карточкой, добиваться рецепта и искать аптеку, где лекарство окажется хоть немного дешевле. И все это — с больным ребенком, почти пустым холодильником и тысячей двести гривен в кошельке, из которых после завтрашних покупок в лучшем случае останется четыреста.
А потом Мария подумала о другом. О том, что Кирилл проснется, посмотрит на нее воспаленными глазами и спросит:
«Мам, а папа приедет меня проведать?»
И ей снова придется искать такие слова, чтобы не добить его окончательно.
Она допила остывший чай, вымыла кружку и выглянула в комнату. Из-за приоткрытой двери доносилось ровное, усталое дыхание сына.
На тумбочке лежал его телефон. Экран еще не погас. В черновике сообщения было набрано: «Пап, а почему ты…» — и дальше фраза оборвалась.
Мария взяла телефон, несколько секунд смотрела на недописанные слова, а потом стерла их.
Вернувшись на кухню, она достала из ящика листок в клетку, ручку и начала писать заявление в суд — о взыскании алиментов с бывшего мужа в фиксированной денежной сумме.
Не из злости. Не ради мести.
Просто в этот вечер она окончательно поняла: если не сделать этого сейчас, следующим «подарком» от Олега может стать упаковка антибиотиков с приклеенным ценником и предложением вернуть деньги частями.