— Я у сына остановилась, — отозвалась она, даже не обернувшись к нам. — Вот с сына и спрашивай.
Где была бабушка в ту ночь
Спустя неделю мне снова выпали сутки. Кажется, это была среда. Хотя нет, четверг: в среду я ещё возила Даниила к стоматологу, потому что у него вылетела пломба.
Ближе к одиннадцати вечера мы были на вызове в частном секторе. Пожилая женщина, скачок давления, ничего страшного — откапали, успокоили родственников. Я вышла к машине и увидела на телефоне пять пропущенных от Даниила. Сердце сразу ухнуло куда-то вниз. Перезвонила.
— Мам, а бабушка Татьяна где? — спросил он тихо. — Её дома нет. И трубку она не берёт.
— Как это нет?
— Ну нет. Я после школы пришёл — её уже не было. Думал, она в АТБ вышла. А сейчас уже одиннадцать.
Я стояла возле нашей «скорой», а водитель Игорь курил рядом и очень старательно изображал, будто ничего не слышит. Я велела Даниилу закрыть дверь на нижний замок, никому не открывать и лечь спать. Потом набрала Сергея. Он как раз был в ночной смене на складе, а у них телефоны забирали при входе. Татьяне Сергеевне я звонила раз восемь подряд. Без ответа.
Игорь молча протянул мне крышку от термоса с чаем. У него там всегда был чай с чабрецом: жена клала, заботилась. Сам он этот чабрец терпеть не мог, но пил, чтобы её не обижать.
Свекровь объявилась только в половине первого.
— Я у Марины Павловны ночую, у подруги, — сообщила она совершенно ровным голосом. — Мы в филармонию на концерт ходили, поздно закончилось, ехать далеко. В чём проблема?
— Вы оставили Даниила одного на ночь и даже никого не предупредили.
— Юлия, я тебе уже объясняла. Я своё отработала. За своим сыном следи сама.
Утром, вернувшись после смены, я застала Даниила в большой комнате. Он спал прямо в одежде на диване, при включённом свете, с ноутбуком на животе. Потом признался, что не хотел засыпать там, где темно. Вроде уже большой парень, а всё равно ребёнок.
На столе лежала записка на обратной стороне чека из АТБ: «Мам, я поел пельмени, сковородку замочил». Сковорода действительно стояла в раковине, доверху залитая водой. Будить его я не стала. Только выключила свет и ушла на кухню. Там достала из Сергеевой куртки сигарету и закурила, хотя не курила уже двенадцать лет.
Вечером позвонила Елена, Сергеина сестра. Она жила в Сумах и набирала нас редко: либо по праздникам, либо когда ей было что-то нужно.
— Юлия, что у вас там происходит? — начала она без предисловий. — Мама всем рассказывает, что ты её чуть ли не в прислуги записала. И тёте Галине звонила, и Марине Павловне, и мне. Говорит, живёт у сына, а невестка её каждым куском попрекает.
— Елена, она у нас живёт бесплатно, — сказала я. — А свою квартиру сдаёт за пятнадцать тысяч гривен.
— Ну я же не знаю, как там у вас на самом деле. Я просто передаю, что она говорит.
И тут же заторопилась: у неё, оказывается, что-то стояло в духовке. Елена всегда так делала — вбросит чужие слова и исчезнет в сторону. Потом она, конечно, не перезвонила, хотя обещала «на выходных всё спокойно обсудить».
Я дождалась Сергея. Когда он пришёл, при нём постучала в комнату свекрови.
— Татьяна Сергеевна, давайте поговорим. На кухне. Втроём.
Она вышла не сразу. Потом всё-таки пришла, села на самый край стула, в кофте, застёгнутой под горло. Сергей устроился рядом с ней, а не со мной. Я это отметила, но вслух ничего не сказала.
— Вы оставили ребёнка одного на ночь, — начала я. — Так больше не будет. Поэтому решение такое: до двадцатого декабря вы возвращаетесь к себе на Заречную. У вас в договоре с жильцами месяц на предупреждение, вы сами мне его в сентябре показывали. Как раз месяц и получается.
— Это квартира моего сына, — произнесла она и повернулась к Сергею. — Серёженька, ты слышишь, что она несёт?
Я взяла телефон, открыла «Дію», нашла выписку по квартире и положила экраном к ней на стол.
— Квартира моя. Я купила её за два года до знакомства с Сергеем. Ипотеку выплачиваю из своей зарплаты. Осталось ещё четыре года.
Татьяна Сергеевна даже не взглянула на экран. Она смотрела на собственные руки. Кожа на пальцах была сухая, в мелких белёсых трещинках — такие руки бывают у тех, кто десятилетиями мыл посуду в холодной воде. Она ведь тридцать лет проработала на хлебозаводе.
— Я ведь не сразу такой стала, Юлия, — вдруг сказала она тихо, уже без своей прежней жёсткости. — В сентябре я и кормила его, и рубашки гладила. А потом как будто силы закончились. Просыпаюсь утром — даже чайник поставить не могу. Виктор мой всего полгода как умер, а я всё равно по привычке на стол два прибора ставлю. И дети Елены мне почти не звонят. А тут чужой мальчишка, и всё опять на мне.
Голос у неё сорвался. Она замолчала и отвернулась к окну. Сергей положил ладонь ей на плечо.
И мне стало её жалко. По-настоящему. Я почти уже сказала: ладно, оставайтесь, найдём Даниилу продлёнку, как-нибудь всё устроим. Почти сказала.
— Двадцатое декабря, — произнесла я вместо этого. — Мне жаль, Татьяна Сергеевна.