А я тогда снова поймала себя на мысли: может, правда перегнула? Отвезла бы её, подождала в коридоре, ничего бы со мной не случилось. Вы бы как поступили? Я и сейчас не уверена, что знаю правильный ответ.
Крышка от кастрюли
В пятницу я добралась домой только к половине десятого вечера. Смена вымотала до последней нитки: под утро авария на объездной, потом дорога обратно, в автобусе меня клонило в сон так, что голова падала на стекло. Но в тридцать девятом маршруте заснуть невозможно — трясёт так, будто он по стиральной доске едет.
В квартире оказался один Даниил. Он сидел на кухне в пижаме. По пятницам у него первым уроком физкультура, а этот предмет он пропускал при любой законной и незаконной возможности.
— Бабушку Татьяну дядя Сергей повёз, — сообщил он. — В семь утра. С работы отпросился.
— Отпросился, — машинально повторила я.
— Ага. Только он по телефону с кем-то ругался. Сказал, что ему из-за этого что-то урежут.
Позже выяснилось, что урезали премию. Пять тысяч семьсот гривен. Сергей сам мне это объявил вечером, едва переступив порог, даже куртку не снял. Сказал таким тоном, будто я лично залезла к нему в карман и вынула эти деньги.
— Ну что, довольна? — спросил он.
— Нет, — ответила я.
И я не врала. Никакого удовольствия я от этого не испытывала.
Татьяна Сергеевна вернулась из областной больницы в тёмных очках — после капель глаза плохо переносили свет. Она сразу ушла к себе. Что именно сказал врач, я так и не поняла. На мой вопрос Сергей пробормотал что-то вроде: «Через полгода снова показаться, пока наблюдать», — и замолчал. Я не стала вытягивать из него подробности.
Примерно через час свекровь появилась в дверях кухни уже без очков. Глаза у неё были красные, воспалённые от капель.
— В воскресенье я уезжаю, — сказала она. — Жильцы съехали раньше срока, я им за декабрь вернула. Сергей меня отвезёт. И останется у меня пожить, пока я не привыкну.
Фразу про «останется пожить» она произнесла вроде бы для меня, но смотрела при этом не на меня, а на Сергея. Он лишь кивнул, не отрываясь от тарелки.
— Сергей, — тихо сказала я. — Это правда?
— Ну на неделю-две, Юль. Я же не могу оставить её одну в пустой квартире. Ты сама говорила — всего двадцать минут езды.
Спорить я не стала. Даниил молча поднялся, ушёл к себе и включил музыку громче обычного.
В воскресенье с самого утра валил мокрый снег. Сергей вместе с приятелем Андреем таскали к машине коробки и сумки Татьяны Сергеевны. Андрей был в смешной шапке с помпоном — явно детской, с розовыми звёздочками. Он без конца её одёргивал и поправлял, видно было, что ему неловко. Свою, как он объяснил, забыл в машине у тёщи.
Сервант решили пока не трогать: потом вызвать грузовое такси и грузчиков. Я стояла в прихожей и придерживала входную дверь, чтобы её не захлопнуло. Доводчик у нас давно барахлил.
Свекровь вышла последней. В пальто, в шапке, с сумкой на плече и пакетом в руке. Из пакета торчал свёрток, в котором угадывалась фотография свёкра в рамке. Она могла пройти мимо, но остановилась рядом со мной.
— Я своё отработала, Юлия, — произнесла она. — Потом поймёшь. Тебе тоже когда-нибудь будет шестьдесят девять.
— Будет, — сказала я. — Надеюсь только, что в этом возрасте я не оставлю тринадцатилетнего мальчишку одного на всю ночь.
Она открыла рот, будто собиралась ответить. Но так ничего и не сказала. Только коротко кивнула Даниилу, выглянувшему из комнаты, — сухо, как соседскому ребёнку, — и пошла к лифту.
Сергей задержался у порога. Постоял, похлопал себя по карманам, как будто искал ключи, хотя они были у него прямо в руке.
— Я вечером позвоню, — сказал он.
Позвонил он на следующий день, в обед. Спросил, нет ли у нас дома запасной лампочки для ванной: у мамы перегорела.
Потом на кухню заглянул Даниил и спросил, можно ли теперь вернуть с балкона мой швейный стол. Мы вдвоём затаскивали его обратно. Стол тяжёлый, неудобный, одной ножкой зацепили косяк. На дереве осталась царапина. Я так её и не закрасила.
С того воскресенья прошло почти три недели. Сергей живёт на Заречной. Его «неделя-две» постепенно превратились в «мама ещё не освоилась». К нам он приезжает вечерами: поужинает, иногда остаётся ночевать, иногда возвращается к ней. На Новый год появился около одиннадцати, а в начале второго уже уехал — мама же одна.
Я ему ничего не говорю. Впрочем, и он мне тоже.
Кастрюлю из-под борща, ту самую, Татьяна Сергеевна оставила на столе — вымытую так, что блестела. А крышку от неё увезла с собой. Может, случайно. Может, и нет. Я не спрашивала. Сергей уверяет, что никакой крышки у матери не видел.
Новую я так и не купила. Накрываю кастрюлю тарелкой.
Марина Павловна, как мне передали, теперь всем рассказывает, что я перед Новым годом выгнала из дома вдову. Эту новость принесла соседка с нашей площадки: у неё с Мариной Павловной одна и та же парикмахерша.
Пусть рассказывает.
Даниил о бабушке Татьяне ни разу не спросил. Только однажды, когда я снова собиралась уходить на сутки, сказал, что сам разогреет себе ужин и чтобы я не переживала.
Разогрел.
Сковородку опять замочил.