только, умоляю, без косточек, а то от них у меня потом такая изжога начинается, что хоть умирай на месте.
Я без единого слова поднималась и плелась на кухню. Наливала воду, выжимала лимон, процеживала всё так, будто готовила лекарство для королевской особы, и приносила обратно. Возражать Людмиле Сергеевне в те дни не имело ни малейшего смысла. С тем же успехом можно было убеждать ливень, что он слишком мокрый, а ветер — что ему пора вести себя потише. Она брала стакан так, словно я вручала ей не воду, а чашу с ядом, осторожно касалась губами края, делала микроскопический глоток и тут же страдальчески кривилась.
— Господи, какая кислятина, — протягивала она, закатывая глаза. — Ты, видно, специально сахара не положила. Дарья бы сразу поняла, как маме надо. Она у меня с полувзгляда всё чувствует. А ты, Ольга… холодная ты какая-то. Ни участия, ни сердечности к пожилой больной женщине.
В такие минуты в памяти почему-то всплывал рассказ моего дедушки. Он любил повторять эту историю с особым удовольствием: дед был человеком строгим, прямолинейным, но юмор у него был острый, как хорошо наточенный нож. В их селе когда-то жил сосед — дядя Степан. Мужик огромный, плечистый, крепкий, хоть сейчас мешки таскай, но ленивый до невозможности. У него даже покосившаяся калитка годами держалась на честном слове, потому что хозяину всё было «не под силу». Он ходил по дворам, вздыхал, прикладывал ладонь к груди и жаловался, что сердце у него слабое, здоровье никуда не годится, а сил — кот наплакал.
Особенно часто этот Степан наведывался к моей бабушке. Придёт к обеду, сядет у порога и начинает жалобно канючить: мол, соседушка, покорми, а то совсем исхудал, помру ведь с голоду. Бабушка была жалостливая, ставила перед ним тарелку густого борща, резала хлеб, ещё и сметаны добавляла. Дед некоторое время молчал, смотрел на это представление, а потом однажды не выдержал. Взял в сарае самый тяжёлый топор, перекинул через плечо и направился прямо к Степану во двор — колоть дрова.
Тот, увидев деда с топором, едва не поседел. Решил, наверное, что пришёл его последний час. А дед спокойно поставил топор у поленницы и сказал:
— Я тебе, Степан, лекарство принёс. Самое надёжное. Трудотерапия называется. Сейчас берёшь колун и работаешь. А если не возьмёшь — я этот топор в твою калитку вгоню так, что внуки потом вытащить не смогут, будет тебе памятник на всю жизнь.
И, как ни странно, чудо случилось мгновенно. Уже через полчаса у несчастного соседа прошли и слабое сердце, и ломота, и упадок сил. Дрова он рубил так бодро, будто всю жизнь только этого момента и ждал.
Смысл дедовой истории был прост до прозрачности: люди, привыкшие жить за чужой счёт, держатся на плаву ровно до тех пор, пока рядом есть удобный, мягкий и терпеливый человек, готовый бесконечно терпеть. И Людмила Сергеевна, к моему огромному сожалению, нашла такого человека во мне — точнее, в моём болезненном чувстве обязанности и в почти детской доверчивости Алексея, который упорно отказывался видеть очевидное.
Однажды утром, когда Алексей уже ушёл на работу, а наш малыш наконец заснул в своей кроватке крепким, сладким сном, Людмила Сергеевна потребовала особого питания. Голос у неё был капризный, будто у избалованного ребёнка, которому не угодили с игрушкой.
— Сделай мне паровые котлеты, — распорядилась она, лежа на диване под шерстяным пледом и небрежно перелистывая глянцевый журнал. — Жареное мне теперь категорически противопоказано. Печень, можно сказать, уже отказывается работать. Только готовь на пару, милая. И непременно из свежей индейки. Говядину мой желудок не переносит.
Я на секунду прикрыла глаза. Внутри у меня уже давно кипело терпение, как кастрюля, забытая на сильном огне.
— Индейки в холодильнике нет, — спокойно сказала я. — Есть хорошая домашняя курица.
Людмила Сергеевна резко оторвала взгляд от журнала, словно я предложила ей не курицу, а мышьяк.
— Курица? — возмущённо переспросила она. — Да в этой курице одни гормоны и антибиотики! Ты что, решила ускорить мою кончину? Ничего, вечером Алексей вернётся, я ему подробно расскажу, как меня тут голодом держат и методично доводят до могилы.
Я посмотрела на неё молча и очень внимательно. И в этот момент окончательно поняла: никакой настоящей муки в её глазах не было. Ни боли, ни страха, ни растерянности больного человека. Там светилось другое — самодовольное, хищное удовлетворение. Так смотрит тот, кто загнал жертву в угол и с наслаждением проверяет, насколько далеко может зайти.
— Людмила Сергеевна, — произнесла я тихо, почти ровно, но голос у меня прозвучал так холодно, что она невольно опустила журнал на колени. — Я не ваша персональная сиделка. Не нанятый повар. И не прислуга в доме отдыха. Я мать грудного ребёнка, которая едва держится на ногах от недосыпа. Если ваше состояние действительно настолько тяжёлое, я сейчас же вызываю скорую. Вас отвезут в больницу. Там будет и лечебная диета, и режим, и врачи, и полноценный уход.
Реакция последовала мгновенно. Для женщины, которая пять минут назад почти прощалась с жизнью, энергии в ней оказалось удивительно много.
— Никакой скорой мне не надо! — пронзительно вскрикнула она. — В больницах одни бездушные мясники, они меня там окончательно угробят! Мне нужен домашний уход, нормальный, родной, человеческий!
Я не стала продолжать спор. Просто развернулась и ушла на кухню. Котлеты я готовить не стала принципиально. Вместо этого сварила гречневую кашу — самую обычную, пустую, без масла, без соли и без малейшей попытки сделать её вкуснее.
Развязка всей этой затянувшейся домашней комедии наступила спустя ровно три дня. Днём я укачивала сына в гостиной, потому что Людмила Сергеевна вдруг пожелала находиться поближе к внуку.