Когда ребёнок всё-таки уснул, я машинально, как делала уже не первый день, оставила включённую радионяню на журнальном столике рядом с диваном. На этом диване Людмила Сергеевна продолжала старательно изображать медленное угасание и вселенские страдания. Маленький приёмник я прихватила с собой и почти бегом ушла на кухню: мечтала хотя бы пять минут спокойно постоять у окна и выпить горячий кофе, пока он окончательно не превратился в тёплую бурду.
Я только поставила чашку на стол, как из динамика вдруг послышался её голос.
И это был совсем не тот жалобный, хрипловатый шёпот, которым она разговаривала при нас. Голос звучал бодро, уверенно, даже весело. Ни тебе одышки, ни слабости, ни трагических пауз между словами.
— Алло, Наталья, милая, это я! Да всё у меня отлично, просто лучше не бывает! — радостно щебетала наша «тяжелобольная» родственница. — Ты представляешь, я всё провернула! Свою двухкомнатную сдала за восемнадцать тысяч гривен в месяц. Попались нормальные ребята, молодые айтишники, аккуратные такие. Я с них сразу за три месяца вперёд взяла, наличными. А сама? Да не волнуйся ты, я устроилась шикарно! Сейчас у Алексея живу. Невестка моя, конечно, с характером, но ничего, я её быстро на место поставила. Уже бегает вокруг меня, как положено, каждое поручение выполняет. Кормят, поят, ухаживают, а мои деньги спокойно на карте лежат, целёхонькие. Я им наплела, будто у меня сердце вот-вот сдаст, так Алексей, мой простачок, чуть не разрыдался. Хотел даже в платный санаторий меня отправить, путёвку купить. Но я вовремя сообразила и сказала, что мне только среди родных легче, что душа отдыхает рядом с семьёй!
Я застыла посреди кухни, с чашкой в руке, даже не сразу поняв, что кофе расплёскивается мне на пальцы. Внутри словно кто-то медленно заливал всё ледяной водой.
Значит, никакой смертельной болезни не было. Ни приступов, ни предынфарктного состояния, ни бедной несчастной матери, которую нельзя оставить без ухода. Всё это оказалось спектаклем от первой до последней сцены. Людмила Сергеевна сдала своё жильё, получила приличную сумму, спрятала деньги подальше и решила с удобством пожить в нашей квартире. А я всё это время должна была быть бесплатной сиделкой, кухаркой и служанкой, пока её любящий сын умилялся собственной самоотверженности и считал себя образцовым сыном.
И именно в эту секунду в прихожей тихо щёлкнул замок.
Алексей вернулся раньше обычного. Видимо, хотел сделать приятный сюрприз: в руках у него была коробка с красивым тортом к чаю. Он вошёл на кухню, увидел моё лицо и сразу остановился, будто наткнулся на стену.
— Ольга, ты почему такая белая? — спросил он резко и испуганно. — С малышом что-то?
Я не смогла ответить. Просто подняла руку и молча показала на приёмник радионяни, из которого продолжал разноситься весёлый, самодовольный голос его матери.
— …А Дарья у меня умница, сразу всё поняла, — заливалась Людмила Сергеевна в соседней комнате. — Сказала: мам, мне некогда, у меня работа, сама разбирайся. Ну а эти двое куда денутся? Терпят. Ничего, я у них ещё месяца три-четыре точно поболею. Денежек подкоплю, к следующей зиме шубу норковую обновлю. А ты мне про кризис рассказываешь! Жить надо уметь, Наталья, головой пользоваться надо!
Алексей стоял неподвижно. Торт в его руках слегка накренился, но он даже не заметил. Вообще мой муж был человеком мягким, терпеливым, таким, кто чаще уступит, лишь бы не ссориться. Но ложь, особенно подлую и расчётливую, он не переносил совсем. И сейчас я увидела, как в его глазах что-то будто треснуло. Не громко, не показательно, а окончательно. Образ бедной, самоотверженной, вечно страдающей матери, который он носил в себе столько лет, рассыпался прямо у меня на глазах. На его месте осталась только горечь — тяжёлая, душная, почти физически ощутимая.
Не сказав мне ни слова, Алексей поставил торт на стол, развернулся и пошёл в гостиную. Шаги у него были медленные, тяжёлые. Я двинулась следом, потому что понимала: сейчас произойдёт то, чего уже нельзя будет отменить.
Людмила Сергеевна, увидев сына на пороге, мгновенно осеклась. Телефон выскользнул у неё из руки и упал на плед. Через долю секунды она уже снова была в роли: закатила глаза, издала жалобный стон и картинно прижала ладонь к груди.
— Ой, сыночек… Как хорошо, что ты пришёл… Мне так плохо… Сердце… Будто ножом кольнуло…
— С другой стороны, мама, — произнёс Алексей таким холодным голосом, что у меня по спине пробежали мурашки. Он остановился возле дивана и посмотрел на неё совершенно чужими глазами. — Сердце у человека слева. А там, куда ты сейчас так старательно вцепилась, у нормальных людей совесть должна быть. Хотя у тебя, похоже, там просто туго набитый кошелёк.
— Алексей! — Людмила Сергеевна испуганно заморгала, пытаясь снова натянуть на лицо выражение мученицы. — Как ты можешь такое говорить родной матери?
Но её маска уже не держалась. Фальшь проступала в каждом движении, в каждом дрожащем звуке, как старая вата, вылезающая из прорванного матраса.
— Я слышал всё, мама, — глухо сказал Алексей. — От самого начала и до последнего слова.