Три года это продолжалось. Почти через день я заезжала к ней после смены — с тяжёлой сумкой, набитой продуктами, лекарствами и всякими мелочами. Иногда клала туда что-нибудь для души: тонкий роман, свежий журнал, пару апельсинов, которые она любила просто держать в руках из‑за запаха.
Под конец она уже почти не вставала. Лежала на том самом диване — до кровати добраться сил не хватало, — смотрела телевизор или засыпала под негромкий гул новостей.
Я устраивалась рядом, осторожно, на самый краешек, чтобы не потревожить. Мы болтали о пустяках: о соседке с третьего этажа, о ценах на рынке, о погоде, о том, как растут дети. Я слушала, поддакивала и параллельно составляла в голове список дел: купить землю для рассады, подобрать горшок просторнее. Петунии так и остались несбывшимся планом.
После развода я ютилась в съёмной однокомнатной квартире на другом конце города. Когда мамы не стало, я вернулась сюда, в её жильё. Диван достался мне. Уже пятнадцать лет я сплю на нём. Да, он твёрдый. И именно это мне в нём нравится — надёжность, неподвижность, ощущение, что он выдержит всё.
Олег провёл на нём ровно неделю.
Я опустила картофель в кипящую воду и позвала его ужинать.
Он появился на кухне, не выпуская телефона из рук. Сел у окна — на стул справа, хотя левый был удобнее, — и принялся за еду, продолжая листать экран. Ни слова, ни взгляда. Только редкие движения вилки.
Поел, вернулся к телефону. Я молча убрала тарелки, вымыла их, аккуратно развесила полотенце, щёлкнула выключателем.
На пятый день решила всё‑таки поговорить по‑настоящему.
Вечером он вышел налить себе воды, и я спросила, как ему вообще наш город.
— Нормально. Серо как-то, — бросил он.
Я поинтересовалась, выбрался ли куда‑нибудь, кроме университета.
— Один раз сходил в центр. Смотреть там особо нечего.
Я хотела возразить, сказать про старый парк — даже в марте там особенный воздух, — но он уже наливал воду и снова уткнулся в экран.
— Олег, — сказала я мягко, — расскажи хоть немного о себе. Как живёшь, как учёба?
Он поднял глаза. Во взгляде — лёгкое недоумение, будто вопрос оказался неожиданным.
— Да всё нормально. Учусь.
— Друзья появились?
— Есть.
— Девушка?
— Тётя Тетяна… — в голосе скользнуло снисхождение, как если бы я спросила что-то очевидное. — Зачем тебе?
— Просто интересно. Ты всё-таки мой племянник.
Он поставил стакан чуть громче, чем нужно.
— Есть. Всё?
— Всё, — ответила я.
Он ушёл в комнату. Через минуту за стеной заиграла музыка.
Я осталась на кухне с чашкой чая. За окном давно стемнело. Оксана уверяла: «Он тихий, ты его и не заметишь». Так и вышло. За эту неделю я почти не чувствовала его присутствия. Готовила, стирала, утром тихо уходила на работу. В собственной квартире ощущала себя гостьей.
Думала о своих детях. В их семнадцать было так же: «нормально», «потом», «всё хорошо». Вечно в телефонах, молчаливые. А потом выросли — и разговоры потекли сами собой: про работу, про малышей, про всякую чепуху.
Иногда звонили просто так, без причины. Может, и с Олегом когда-нибудь будет так же. Пройдёт лет десять — вспомнит тётю Тетяну, заедет, привезёт магнитик с юга, скажет спасибо за ту неделю.
Нет. Вряд ли. К пятому дню я уже понимала: он не из тех.
В воскресенье у меня выпала дежурная смена. На заводе по выходным тихо — меньше людей, меньше грохота. Я обходила цех, проверяла отчёты, ставила подписи. Мне нравится такая работа: руки заняты, голова свободна.
В тот день мысли были простые. Племянник уедет — в квартире снова станет спокойно. Я переберусь обратно на диван. Навещу Любовь — давно не выбирались куда‑нибудь вместе, всё пересекались на бегу. Может, в кино сходим, она давно зовёт.
Домой возвращалась трамваем. За стеклом — тёмные улицы, жёлтые фонари, в окнах домов тёплый свет. Я смотрела на них без особых мыслей.
Открыла дверь — и сразу почувствовала пустоту.
В прихожей не стоял его рюкзак. Кроссовок тоже не было. Исчезла и зарядка, которую он в первый же день воткнул в розетку, а я каждое утро обходила, чтобы случайно не задеть.
Постельное бельё лежало на диване аккуратной стопкой. Ровно сложенное.
На столе — листок.
Я взяла его и прочла.
Положила обратно. Прошла на кухню, налила воды, выпила стоя, не присаживаясь. Вернулась и перечитала ещё раз.
Лист был вырван из блокнота, в клетку. Почерк старательный, аккуратный, буквы одинаковые, словно напечатанные. Строки располагались столбиком — как список покупок:
«Кофе плохой. Интернет слабый. Диван слишком жёсткий. По утрам шумно. В следующий раз лучше готовься к приёму гостей».
Я перечитала в третий раз.
И внутри стало необычайно тихо. Не ярость — она горячая, толкает на слова и поступки. Здесь было другое. Холодная ясность, какая приходит, когда вдруг ясно видишь в человеке нечто главное и понимаешь, что больше он тебя уже не удивит.