Именно в тот момент я впервые по-настоящему ощутила: можно стоять на ногах самостоятельно, даже если рядом нет никого, кто верит в тебя так же, как ты сама.
Тогда же в голове впервые мелькнула мысль: а почему, собственно, только одна точка? Почему не открыть вторую? А потом, может быть, и третью? Я уже понимала, во сколько обходится аренда, где искать людей, как выстраивать смены и считать расходы. Сначала я записывала всё на бумажках, потом — в заметках телефона, позже перешла на таблицы. Андрей двадцать лет повторял, что у меня «нет нормального образования» и что в бизнесе я «ничего не соображаю». А я все эти двадцать лет умудрялась растягивать его восемьдесят восемь тысяч так, чтобы хватало на двоих детей, на отпуск хотя бы раз в два года и на подарки его матери к каждому празднику.
Как выяснилось, это и было управление. Просто без громкого названия.
Вторую точку мы запустили спустя восемь месяцев — рядом с метро Лукьяновская, в крошечном помещении на четырнадцать квадратных метров. Обои в приёмной я клеила сама. Стойку привезла из строительного магазина тоже сама, почти волоком. Егор помогал: ему тогда было тринадцать. Он держал уровень, пока я крепила полку, и делал это с таким серьёзным видом, будто от этой полки зависела судьба всей компании. Не ныл, не отвлекался, просто молча стоял рядом.
Третья точка появилась ещё через полгода. Четвёртая — спустя четыре месяца после неё. И каждая новая приносила не только надежду, но и долги, кредиты, недосып, внезапно сломавшееся оборудование, задержки поставок и сотрудников, которые в последний момент не выходили на смену. Я поднималась по звонку в пять утра, мчалась через весь город, чинила, уговаривала, пересчитывала, договаривалась. Сон по пять часов стал почти роскошью.
Постепенно денег начало хватать. Потом — оставаться. А потом я однажды поймала себя на том, что в магазине больше не складываю в уме стоимость каждой покупки. Ощущение было непривычное, почти физическое: будто много лет ходила в тесной обуви, а потом наконец сняла её. Ноги ещё ноют, но уже не от боли — от свободы.
Через пять лет у нас работали четырнадцать точек. Людмила Сергеевна к тому времени решила отойти от дел, и я выкупила её долю. Заплатила честно, сколько она стоила, даже не стала торговаться. Она перебралась в Черкассы к дочери. Раз в месяц звонит: сначала интересуется выручкой, потом спрашивает про Егора. Именно в таком порядке.
Четырнадцать точек — это уже не «маленькая химчистка у дома». Это шестьдесят два человека в штате, свой логист, бухгалтер, юрист на аутсорсе. Это договоры с гостиницами, клиниками, корпоративные заказы, тендеры и обороты, которые я не озвучиваю вслух. Не люблю, когда люди начинают прикидывать чужие деньги.
Выгляжу я при этом совершенно обычно. Джинсы, удобные кроссовки, куртка без броских эмблем. Волосы собраны в хвост. Маникюра нет, укладки тоже — не до этого. Те, кто видит меня впервые, обычно решают, что я просто женщина, работающая где-то в офисе. Я их не разубеждаю.
Андрей обо всём этом не знал. Я не рассказывала. Никита и Егор тоже молчали. Не потому, что я просила их скрывать, а потому что разговаривать с отцом им было неприятно. Андрей звонил Егору примерно раз в два месяца. Чаще всего — перед праздниками. И обычно разговора хватало минуты на три.
— У меня тут новый проект намечается, — сообщал он. — Квартиру присматриваю за городом. Виктория ремонт хочет.
Виктория. Двадцать девять лет, инструктор по йоге. Андрей женился на ней три года назад. Фотографию со свадьбы мне показал Егор: самого его на торжество, разумеется, никто не пригласил. Я посмотрела, кивнула и пошла готовить ужин.
Был ещё один случай, после которого Егор окончательно перестал ждать от отца хоть чего-то. Его шестнадцатилетие. Я накрыла стол дома: четверо друзей, пицца, торт, чай. Андрей заявился без звонка. И без подарка. Уселся во главе стола, как хозяин, налил себе чай и принялся рассказывать подросткам про свой «очень серьёзный бизнес-проект».
Егор сидел тихо. Слушал, не перебивая. Потом поднялся и вышел на балкон. Я пошла следом.
— Мам, — сказал он, не глядя на меня. — Он мне за полгода ни разу не позвонил. А сейчас пришёл и сидит так, будто всё нормально.
— Я понимаю.
— И алименты я вижу в приложении. Девять тысяч. Каждый месяц. Девять, мам.
Он не задавал вопрос. Он просто называл факт. Шестнадцатилетний мальчишка, который уже знает цену пачке макарон и понимает, сколько обязан перечислять его отец.
Я вернулась в комнату. Андрей как раз увлечённо рассказывал, что почти купил «Мерседес». Друзья Егора молча ковыряли пиццу, не зная, куда смотреть.
— Андрей, — сказала я спокойно. — Давай выйдем на кухню.
Он удивлённо приподнял брови.
— Алименты, — продолжила я. — Должно быть двадцать две тысячи. Ты переводишь девять. И так уже три года.
— Анастасия, — он покосился на ребят. — Ты серьёзно? При детях?
— Ты сейчас рассказываешь про «Мерседес» при сыне, которому не перечисляешь даже на нормальные кроссовки. Так кто из нас устраивает это при детях?
Он резко поднялся. Ножки стула с неприятным скрипом проехали по полу. Андрей вышел, не сказав ни слова. Через секунду хлопнула входная дверь.
Я взяла со стола его чашку, вымыла и поставила в сушилку. Егор вернулся с балкона, посмотрел на пустое место, где только что сидел отец.
— Ладно, — произнёс он. — Давайте торт.
Сумма алиментов после этого не изменилась. Как было девять тысяч, так и осталось.
А потом случилась история с кроссовками: после зимних каникул Егор вернулся от отца совсем не таким, каким уезжал.