— Двадцать две тысячи, — закончила я. — За три года у тебя перед Егором набежало четыреста шестьдесят восемь тысяч гривен. Почти половина миллиона.
Повисла пауза. Виктория больше не улыбалась. Она подняла глаза на Андрея, будто впервые услышала о нём что-то важное.
— Андрей? — тихо произнесла она. — Какие ещё четыреста тысяч?
— Она всё раздувает, — резко сказал он. — Анастасия, прекрати. Не устраивай сцену на публике.
— А показывать на меня пальцем на публике — это нормально? — спросила я. — Называть «нищей» и «без амбиций» при посторонних тебе не стыдно. А вот сказать, что ты родному сыну на зимнюю обувь нормально перевести не можешь, — это уже «не при людях»?
Семья с чемоданами рядом замолчала. Женщина за соседним столиком опустила стаканчик и уставилась на нас. Мужчина в кепке сделал вид, что отвернулся, но с места не ушёл.
Андрей покраснел. Сначала шея, потом лицо. Я слишком хорошо знала эту его реакцию. Двадцать лет прошло, а память всё равно услужливо подкинула знакомую картинку.
— Ты нарочно, — процедил он сквозь зубы. — Ты специально всё это затеяла.
— Нет, Андрей. Я вообще не планировала с тобой разговаривать. Я стояла здесь, пила кофе и никого не трогала. Это ты начал. Ты ткнул в мою сторону пальцем и назвал меня нищей. При жене. При чужих людях. Так что раз уж разговор состоялся — давай без вранья. Четыреста шестьдесят восемь тысяч. На часы деньги нашлись, — я коротко кивнула на его запястье, — а на сына нет?
Виктория медленно убрала ладонь с его локтя и отступила чуть в сторону. Всего на полшага. Почти незаметно. Но я заметила.
В этот момент по залу разнёсся голос из динамиков:
— Уважаемые пассажиры рейса SU-2134 Киев — Анталья, приглашаем пассажиров первого класса пройти на посадку через выход номер семь. Госпожа Сорокина, господин Арефьев, госпожа Анастасия — вас ожидают.
Анастасия — это была я.
Я допила кофе, аккуратно поставила стаканчик на стойку и посмотрела на Андрея. Он стоял с приоткрытым ртом.
— Первый класс? — переспросил он. — Ты?
— Я, — ответила я. — Та самая нищая. В кроссовках.
Я взяла сумку, развернулась и направилась к выходу номер семь. Не обернулась ни разу. Спина ровная, шаг спокойный. Четыре года назад я бы обязательно оглянулась — проверить, смотрит ли он мне вслед. Теперь не стала. Мне хватило той тишины, которая осталась за моей спиной.
В самолёте я заняла место у иллюминатора. Кресло оказалось просторным, обтянутым мягкой кожей. Бортпроводница принесла воду в стеклянном стакане и тёплое полотенце. Я приложила его к лицу и на секунду закрыла глаза.
Только тогда у меня задрожали руки.
Не в зале. Не перед ним. А здесь, где на меня никто не смотрел. Адреналин начал отпускать, и пальцы затряслись так же, как когда-то после тяжёлых смен на первой точке, когда я в полночь закрывала кассу и понимала: утром всё начнётся заново.
Я спрятала руки под плед. За окном маленький невзрачный тягач медленно отталкивал самолёт к рулёжной дорожке. Такой крошечный, почти смешной. А двигал огромную машину весом в сто тонн.
Я достала телефон. От Егора было сообщение:
«Мам, хорошего полёта. Барсика перед вылетом покорми. Хотя ты, наверное, уже улетела».
Я улыбнулась и набрала ответ:
«Кота накормила. Уже лечу. Целую».
Про его отца я писать не стала. Не сейчас.
Прошло три недели.
Андрей перевёл двести тридцать тысяч. Одним платежом. Без пояснений, без звонков, без сообщений. Половину долга. Не всё, конечно. Но всё равно больше, чем за предыдущие три года вместе взятые.
Виктория прислала мне сообщение в мессенджере. Всего одну фразу:
«Вы могли бы не делать этого при людях».
Я прочитала и не ответила. Потому что, наверное, она была права. Могла бы. Только и он мог не тыкать в меня пальцем при ней. Мог не называть меня нищей перед посторонними. Мог переводить положенные двадцать две тысячи, а не девять. Мог хотя бы раз в год позвонить сыну в день рождения. Много чего мог.
Потом Егору пришёл очередной перевод от отца — двадцать две тысячи. Полная сумма. Впервые за три года. Он молча показал мне экран телефона. Я так же молча кивнула.
Вечером позвонил Никита.
— Мам, Егор мне рассказал. Про аэропорт.
— И что ты об этом думаешь?
Он ненадолго замолчал.
— Думаю, отец давно это заслужил. Но Виктория-то при чём?
Я ничего не сказала. Потому что честного ответа у меня не было. Может, она действительно была ни при чём. А может, ей тоже стоило узнать, что мужчина, который покупает ей дорогие вещи, три года не находил денег на ботинки собственному сыну.
Андрей не звонит. Ни мне, ни Егору. Молчит. Возможно, злится. Возможно, ему стыдно. Я не знаю. И не пытаюсь выяснить.
Сейчас я сижу на кухне. Заварила чай. За окном июнь — тёплый, тихий, спокойный. На столе открыт ноутбук, в нём таблица с показателями за месяц. Четырнадцать точек. Шестьдесят два сотрудника. И ни одного человека, который позволяет себе тыкать в меня пальцем.
Он стоял в аэропорту и называл меня нищей. Я могла просто пройти мимо. Молча. Красиво. С достоинством. Но вместо этого назвала сумму. При его жене. При посторонних.
Он унизил меня при Виктории. Я ответила ему там же, при ней.
Это было достойно — или всё-таки мелочно?