Среди приглашённых оказались коллеги Андрея, общие друзья и несколько приятельниц Натальи Сергеевны — тех самых дам, которые годами выслушивали её рассказы о «самочувствии» и вздыхали над чашками чая. Андрей сидел рядом с Юлией, под столом сжимал её пальцы и выглядел по-настоящему счастливым, даже немного растерянным от волнения.
Поздравления лились одно за другим. Сослуживцы желали успехов в работе, друзья шутили и поднимали бокалы за любовь, подруги Натальи Сергеевны говорили о крепкой семье и женской мудрости. В зале стоял мягкий шум голосов, звенело стекло, кто-то смеялся, музыканты негромко играли в стороне.
Когда слово дошло до Натальи Сергеевны, она неторопливо поднялась. В руке у неё был бокал, на лице — трогательная, почти беззащитная улыбка. Юлия сразу узнала это выражение: Наталья Сергеевна умела надевать его безошибочно, словно давно репетировала перед невидимой публикой.
— Я хочу сказать несколько слов о моей невестке, — произнесла она, обводя гостей влажным взглядом. — Признаюсь, сначала я присматривалась к Юленьке с осторожностью. Андрей у меня один, я поднимала его сама, для матери это всегда непросто. Но со временем я поняла: рядом с ним честная, добрая, внимательная женщина. Мы с ней всегда говорили откровенно. Юленька, спасибо тебе за твою заботу, за помощь с моим лечением. Врач вот говорит, что мне очень пошёл бы на пользу отдых у моря, чтобы сердце поддержать. Ты и так столько для меня делаешь, что мне порой даже неловко… Боюсь, я не всегда умею это ценить.
На последней фразе её голос дрогнул — ровно настолько, насколько было нужно. Несколько гостей сочувственно закивали. Кто-то потянулся за салфеткой, будто уже был готов утереть слезу. Елена Андреевна, сидевшая среди подруг, смотрела на Юлию с тёплой, почти заговорщической улыбкой, явно уверенная, что никто не заметит её истинного смысла.
Юлия молчала. Она сидела неподвижно, держа бокал, и чувствовала внутри не бурю, а странную ровность. Всё самое болезненное уже случилось раньше — в коридоре клиники, на жёстком пластиковом стуле, где она успела прожить и обиду, и злость, и стыд за собственную доверчивость.
Потом она медленно встала. Аккуратно поставила бокал на скатерть. Заговорила негромко, без истерики, но в её голосе было что-то такое, от чего разговоры за столом оборвались сразу.
— Значит, мои деньги вам всё-таки пришлись по вкусу? Придётся от этой привычки отвыкать, — сказала Юлия, не отводя глаз от свекрови.
Молчание будто накрыло весь стол тяжёлым покрывалом. Наталья Сергеевна резко побледнела. Бокал в её руке дрогнул, и красное вино выплеснулось на белую ткань неровным пятном.
— Юля, ты что… — растерянно начал Андрей, переводя взгляд с жены на мать и обратно.
— Я слышала всё, — продолжила Юлия тем же спокойным тоном. — В клинике. За дверью кабинета. Как вы вместе с Еленой Андреевной обсуждали, сколько ещё можно тянуть эту историю с давлением. Как смеялись над тем, что я слишком доверчивая. Как решали, на что пойдут мои деньги.
Гости застыли. Одна из приятельниц Натальи Сергеевны тихо охнула и прикрыла рот ладонью. Елена Андреевна вдруг опустила глаза в тарелку так внимательно, будто там находилось нечто чрезвычайно важное.
— Ты… ты всё не так поняла, — пролепетала Наталья Сергеевна. От её прежней уверенности не осталось и следа; голос стал тонким, ломким, неприятно дребезжащим. — Ты не могла ничего толком услышать…
— Услышала достаточно, — ответила Юлия. Каждое её слово ложилось в тишину тяжело и отчётливо. — Вы не больны. Или больны ровно настолько, насколько это удобно, чтобы я продолжала платить. Если бы вы попросили прямо, я бы, возможно, помогла. Мне не было жалко денег. Но вы выбрали ложь. И смеялись надо мной за спиной.
Андрей смотрел на мать так, словно впервые разглядел её по-настоящему. В его глазах проступала горькая правда, которую он, кажется, давно чувствовал, но боялся признать.