Подруги Натальи Сергеевны беспомощно переглянулись, будто внезапно оказались не на празднике, а на чужом семейном суде. Им явно было неловко: кто-то отвёл взгляд, кто-то нервно поправил салфетку. Женщина в жемчужных серёжках первой поднялась со стула, подошла к Наталье Сергеевне и осторожно обняла её за плечи.
— Наталья, родная, держись, — зашептала она с таким трагическим выражением, словно случилось непоправимое. — Мы рядом, слышишь? Что бы там ни было. Вот, возьми букет, я ведь специально принесла его к сегодняшнему вечеру…
Ещё одна гостья долго копалась в сумочке, наконец достала маленькую коробочку и, сбиваясь, протянула её свекрови — так, будто пыталась загладить не свою вину, а чью-то чужую жестокость. Третья тихо причитала, промакивая уголки глаз салфеткой:
— Человек болеет, а на него при всех такое…
Юлия смотрела на этот маленький спектакль сострадания и вдруг почувствовала, как внутри поднимается сухой, горький смешок. Жалели не её. Сочувствие доставалось той, кто годами строила из себя жертву и вытягивала из них деньги. Людям проще было поверить в болезнь, в несчастье, в драму — во что угодно, только не в то, что близкий им человек способен всё рассчитать заранее.
— Я не бросаю такие слова без причины, — произнесла Юлия негромко, но так, что её услышали все. — Я слышала это сама. И оплачивать этот обман больше не собираюсь.
Она опустилась на стул рядом с Андреем и взяла его за руку. Он был бледен, сидел неподвижно, будто каждое сказанное слово выбило из него силы. Но ладонь не убрал. Наоборот — сжал её пальцы крепче, чем раньше.
Праздник окончательно рассыпался. Гости начали прощаться поспешно и неловко, произносили какие-то общие, пустые пожелания, стараясь не смотреть ни на Юлию, ни на Наталью Сергеевну, которая сидела притихшая, с опущенными плечами. Елена Андреевна исчезла первой. Даже не попрощалась. Вышла так быстро, словно надеялась раствориться в сумерках раньше, чем кто-нибудь успеет задать ей прямой вопрос.
Позже, уже дома, когда за окнами окончательно стемнело, Юлия рассказала Андрею всё без остатка. Спокойно, по порядку: как остановилась у двери кабинета, как услышала смех, как прозвучало это унизительное «дурочка», как за выдуманные диагнозы годами уходили их деньги.
Андрей слушал, не перебивая. Он сидел, склонив голову, и время от времени тёр переносицу — так он делал всегда, когда внутри него шла тяжёлая, мучительная работа.
— Я не знал, — наконец выговорил он глухо. — Догадывался, что мама любит преувеличить, любит, чтобы вокруг неё суетились. Но чтобы настолько… специально… да ещё вместе с Еленой Андреевной…
— Я сама долго не могла принять это, — тихо ответила Юлия. — Поэтому и молчала. Всё надеялась, что ошиблась.
Андрей помолчал. Потом поднял на неё взгляд, уже не растерянный, а твёрдый, непривычно взрослый.
— Наверное, ты правильно сделала, что сказала, — произнёс он медленно. — Хотя при всех… это было жёстко. Но мама тоже перешла все границы. Очень далеко перешла. Я поговорю с ней. Серьёзно.
Юлия прислонилась к его плечу и впервые за много недель почувствовала, как напряжение понемногу отпускает. За окном шумел вечерний город, машины шуршали по мокрому асфальту, где-то в соседней квартире глухо хлопнула дверь. Обычная тишина их жилья — квартиры, купленной её трудом, наполненной их общими вечерами, спорами, ужинами, усталостью и надеждами, — вдруг стала не давить, а укрывать.
Она не знала, что будет дальше. Сумеют ли они когда-нибудь говорить с Натальей Сергеевной спокойно. Найдётся ли место прощению. Или между ними останется дистанция — уже не прикрытая болезнями, жалостью и просьбами, а честная, открытая, без притворства.
Но одно Юлия понимала совершенно ясно: чужой спектакль за её счёт закончился. Она больше не заплатит за него ничем — ни гривной, ни молчанием, ни собственным достоинством.