— Наша, — тут же поправил он.
— Нет, — негромко возразила Алина. — После того, что я сейчас услышала, я уже сомневаюсь, что ты вообще воспринимаешь эту жизнь как нашу. Для тебя это просто жильё, куда можно привести кого угодно, даже не посчитав нужным спросить меня.
Галина Викторовна нетерпеливо постучала ногтями по столешнице.
— Давайте не будем устраивать спектакль на пустом месте. Марина остановится ненадолго. Дети спокойные. Ты всё равно по утрам уходишь на работу, никто тебе мешать не станет.
Алина не сразу нашлась с ответом. Она смотрела на свекровь с тем холодным изумлением, которое появляется, когда человек произносит нечто совершенно недопустимое и при этом искренне не замечает ничего странного.
— Значит, вы уже и мой распорядок дня успели принять во внимание?
— При чём здесь твой распорядок? — резко отмахнулась Галина Викторовна. — Я тебе нормальным языком объясняю ситуацию.
— А я вам таким же нормальным языком отвечаю: нет.
Одно короткое слово будто выключило все звуки на кухне.
Дмитрий выпрямился на стуле.
— Что значит — нет?
— То и значит. Никто сюда не переезжает.
— Алин, ты сейчас это серьёзно говоришь?
— Совершенно серьёзно.
Галина Викторовна с шумом втянула воздух, словно её оскорбили лично.
— Из-за каких-то двух недель ты готова испортить отношения со всей семьёй?
— Дело не в двух неделях, — спокойно сказала Алина. — Дело в том, что вы решили: меня можно вообще не спрашивать.
Дмитрий резко поднялся из-за стола.
— Всё, хватит уже. Ты ведёшь себя так, будто речь о посторонних людях. У Марины дети.
— И наличие детей автоматически даёт ей право поселиться у меня без моего согласия?
— Не без согласия, а с нормальным человеческим пониманием! Родные люди должны помогать друг другу.
Алина тоже встала. Она не повысила голос, не ударила ладонью по столу, не стала бросать резкие фразы. Но выражение её лица изменилось: стало собранным, твёрдым, почти каменным.
— Помощь начинается с просьбы. С уважения к дому, куда хотят прийти. С разговора с человеком, который в этом доме живёт. А не с обсуждений за моей спиной, где именно будут спать другие люди, и не с расчёта на то, что я промолчу, потому что мне будет неловко возражать.
Галина Викторовна передёрнула плечами, будто ей внезапно стало зябко.
— Знаешь, Алина, я и раньше чувствовала, что ты держишься от нашей семьи на расстоянии. Теперь, по крайней мере, всё стало окончательно понятно.
— Я держусь на расстоянии не от семьи, — ответила Алина. — А от бесцеремонности.
Дмитрий провёл рукой по лицу.
— Я не понимаю, зачем ты так всё раздуваешь. Можно было просто помочь и не делать из этого трагедию.
— А я не понимаю, почему вы сначала всё решили за меня, а потом удивляетесь, что я не согласна.
Свекровь поднялась со стула. В её осанке уже не было той уверенности, с которой она вошла на кухню. Теперь она больше походила на человека, которому неожиданно отказали там, где он заранее считал исход решённым.
— Хорошо, — сухо произнесла она. — Я всё поняла. На вас, значит, рассчитывать нельзя.
— На меня можно рассчитывать, если со мной разговаривают уважительно, — сказала Алина. — А не приходят командовать в моём доме.
Галина Викторовна резко подхватила сумку.
— Пойдём, Дмитрий.
Но Дмитрий не двинулся с места. Он остался стоять у стола и смотрел на жену со смесью злости и растерянности, словно до последнего был уверен: мать уйдёт, а Алина передумает и уступит.
— Я зайду позже, мам, — коротко бросил он.
Галина Викторовна перевела тяжёлый взгляд с сына на невестку, накинула плащ и вышла в прихожую. Входная дверь закрылась резко, хотя и без хлопка.
Как только они остались вдвоём, Дмитрий почти сразу заговорил:
— И зачем нужно было так унижать мою мать?
— Я её не унижала.
— Да конечно. Именно это ты и сделала. Можно было поговорить нормально.
— Я и пыталась говорить нормально. Просто вы пришли не разговаривать, а ставить меня перед готовым решением.
— Потому что времени нет! Марине действительно некуда идти.
Алина сложила руки на груди.
— Тогда почему Марина не позвонила мне сама? Почему не пришла? Почему за всё это время она ни разу не решила поговорить со мной лично? Потому что была уверена: мама всё решит и продавит.
Дмитрий отвёл взгляд. И этого движения оказалось достаточно, чтобы ответить лучше любых слов.
— Значит, так и было, — тихо сказала Алина. — Вы уже всё между собой обсудили.
— Я думал, ты поймёшь.
— Что именно я должна была понять? Что меня можно не ставить в известность? Что в мою квартиру кто-то заселяется по распоряжению твоей матери? Что после работы я должна вернуться домой, открыть дверь и увидеть в прихожей ещё троих человек с сумками?
Дмитрий раздражённо дёрнул подбородком.
— Никто не собирался делать это тайно.
— Правда? А как тогда? Ты сообщил бы мне сегодня вечером, что завтра они приезжают? Или сказал бы уже тогда, когда они стояли бы у двери?
Он промолчал.
Алина подошла к окну, закрыла приоткрытую створку и лишь после этого снова повернулась к мужу.
Эта квартира появилась у неё благодаря тёте за два года до свадьбы. Тогда Алина работала дизайнером в небольшой студии, снимала комнату и даже представить не могла, что однажды у неё будет своё жильё в таком районе. Тётя Тамара детей не имела, с племянницей была очень близка и заранее привела документы в полный порядок. После её смерти Алина через полгода вступила в наследство, затем продала маленький тётин домик за городом, добавила собственные сбережения и сделала ремонт в квартире. Не роскошный, не показной, без вычурности, но именно такой, чтобы ей было удобно и спокойно жить.
Когда она вышла замуж за Дмитрия, он переехал к ней с двумя чемоданами и коробкой инструментов. Тогда он повторял, что ему очень повезло с женой, что он уважает её самостоятельность и никогда не будет изображать хозяина там, что принадлежит не ему. Алина хорошо запомнила эти слова. И теперь особенно ясно ощущала, насколько далеко они остались в прошлом.
— Скажи мне честно, — произнесла она. — Ты уже пообещал Марине, что она сможет приехать?
Дмитрий снова опустился на стул.
— Я сказал, что, скорее всего, мы как-нибудь решим вопрос.
— То есть пообещал.
— Я не думал, что ты так упрёшься.
Алина коротко усмехнулась.
— Вот теперь всё на своих местах. Не «согласишься», не «мы обсудим», а именно «не упрёшься». Значит, мой отказ для тебя — это не право, а обычное упрямство.
— Не цепляйся к словам.
— Ты уже второй раз это повторяешь. Очень удобно: слова имеют смысл ровно до того момента, пока я не начинаю этот смысл вслух разбирать.
Дмитрий посмотрел на неё устало, но в этой усталости не было желания помириться. Там было только раздражение.
— И что теперь? Разводиться из-за этого?
Алина не ожидала, что он произнесёт это слово так быстро. Не потому, что само слово пугало её, а потому, что оно выскочило у него почти автоматически. Словно он и сам понимал: дело давно уже не только в Марине.
— Ты правда считаешь, что проблема возникла только сегодня вечером? — спросила она.
Он не ответил.
Алина прошлась по кухне, убрала лишнюю тарелку, закрыла хлебницу, провела ладонью по столешнице там, где и без того было чисто. Ей нужны были эти простые движения, чтобы не начать говорить слишком быстро и не сорваться.
— Это не первый случай, Дмитрий. Просто раньше всё выглядело не так крупно. Ты уже отдавал моей вещью пользоваться своей матери, даже не спросив меня. Ты уже обещал, что мы поедем к ней на праздники, не обсудив это со мной заранее. Ты уже привозил к нам на выходные своего брата, а я узнавала об этом за час до его приезда. И каждый раз потом звучало одно и то же: «что здесь такого», «не преувеличивай», «это же семья». Но проблема никогда не была в семье. Проблема была в том, что со мной никто не считал нужным считаться.
— Ты сейчас всё свалила в одну кучу.
— Нет, — покачала головой Алина. — Я просто впервые увидела, что всё это одна и та же история.
Дмитрий поднял голову.