— Она и дальше должна стирать твои рубашки, мыть за тобой посуду, готовить ужины, а ты за это будешь платить ей, как постоялец? — Егор говорил всё жёстче, уже не пытаясь сгладить углы. — Ты ведь всё для себя решил. Почти ушёл из семьи. Или решил, что раз квартира и твоя тоже, то платить не обязан, а мама, в свою очередь, отказалась тебя обслуживать, как делала больше двадцати лет?
— Ты меня жизни учить вздумал, щенок? — глаза отца потемнели от ярости. — Она моя жена. И пока ещё обязана считаться со мной. А я, между прочим, пока твой отец. Так что закрой рот…
— Иначе что? — Егор видел: отец на грани, ещё немного — сорвётся. Но почему-то именно этого ему и хотелось. Пусть уже вспыхнет, пусть случится что-то явное, а не это липкое, душное напряжение, от которого невозможно было дышать.
— Одним своим поступком ты перечеркнул всё нормальное, что между нами было, — процедил он.
— Ты не имеешь права меня судить, — резко бросил отец. — Нашёлся обвинитель. Ты ничего не понимаешь.
— Я уже не мальчишка, пап. И не щенок. У меня тоже зубы есть, если понадобится, могу и укусить.
Отец шумно выдохнул, будто пытался загнать злость обратно.
— Я всё объяснил твоей матери. Мы с ней поговорили и всё решили, — сказал он уже тише, но в голосе всё равно звенел металл.
— Тогда теперь объясни мне, — потребовал Егор. — Ты правда больше её не любишь? После стольких лет вместе?
— Вечная любовь бывает только в книжках, сын. Поживёшь — поймёшь. Придёт время, сам столкнёшься, — отец постепенно овладевал собой.
— Хорошо, допустим. Но почему ты не уходишь? Сними жильё и живи со своей новой любовью. Зачем маму ещё месяц мучить? — Егор на секунду замолчал, сглотнул. — Я всегда думал, что у нас крепкая семья. Я вами гордился. А теперь выходит, ты нас просто предал.
— Никого я не предавал. Так бывает, это жизнь, — отец поморщился, будто от резкой боли.
— А ты подумал, каково маме будет каждый день видеть тебя рядом? Мужчину, который уже чужой. Который думает о другой женщине и о будущем с ней. Пап, уйди по-человечески. Сними квартиру. Или ты хочешь превратить наш дом в коммуналку? Полку в холодильнике себе подпишешь?
— Мне нужен месяц. Потом я уйду, — оборвал его отец.
— Нет, пап. Ты уйдёшь сегодня, — твёрдо сказал Егор.
— Егор! — вскрикнула мать у него за спиной, словно испугалась не слов, а того, что после них уже нельзя будет повернуть назад.
— Вот оно, твоё воспитание! — отец резко поднялся с дивана и ткнул пальцем в сторону жены. — Нянчилась с ним, сюсюкала, а теперь он вырос и родного отца из собственного дома выгоняет!
— Я никого не выгоняю, — Егор почувствовал, как при матери уверенность вдруг дала трещину. — Просто тебе лучше уйти.
Отец прожёг его злым взглядом, но почти сразу словно осел. Будто из него выпустили воздух.
— Когда-нибудь ты меня поймёшь, — глухо сказал он. — Ещё неизвестно, как у тебя самого жизнь сложится.
— Возможно. Но если я разлюблю женщину, мать своих детей, я уйду сам. Не стану жить рядом и добивать её своим присутствием. Так честнее, — упрямо ответил Егор, не отводя глаз.
Они стояли друг против друга почти равные по росту, оба широкие в плечах. Только отец был тяжелее, плотнее, с уже взрослой мужской основательностью, а Егор оставался сухощавым, ещё не набравшим той силы, что приходит с годами. Их взгляды сцепились так, будто между ними натянули проволоку; казалось, ещё мгновение — и посыплются искры.
— Прошу вас, хватит, — тихо сказала мать, прижав ладони к груди. Она переводила измученный, полный мольбы взгляд с сына на мужа и обратно.
— Если он остаётся, тогда ухожу я, — отчётливо произнёс Егор.
Ответа не последовало.
— Понятно, — коротко сказал он.
Егор прошёл мимо матери, на ходу осторожно обнял её за плечи, словно извиняясь, и вышел в прихожую. Там он быстро потянулся за курткой.
— Егор, ты куда? — опомнилась мать.
— Не знаю. В общежитие. К друзьям, — бросил он, натягивая рукав. В прихожей зашуршала куртка.