Её осанка оставалась такой же ровной, как всегда, только ладони на коленях лежали совершенно безжизненно, будто чужие.
В коридоре Сергей Павлович остановился рядом со мной, крепко пожал руку и негромко произнёс:
— Если они снова начнут что-то предпринимать, сразу звоните.
— Спасибо вам, — только и смогла выговорить я.
Он ушёл по коридору, а я ещё какое-то время стояла у окна, глядя вниз, на мокрую парковку. Мартовский снег потемнел, стал рыхлым и тяжёлым. По асфальту тянулись грязные ручейки.
Я достала телефон и набрала Ирину, соседку:
— Ира, всё в порядке. Сейчас поеду за детьми.
Сбросив звонок, я не сразу убрала телефон. Постояла ещё минуту, просто вдыхая воздух полной грудью.
Поясницу по-прежнему тянуло, но внутри исчез тот камень, который давил все эти месяцы.
Тамара Николаевна настигла меня уже у выхода из здания суда. Следом за ней шли Виктория и Андрей. Олег, кажется, остался внутри.
— Ольга, — сказала Тамара Николаевна, и голос её звучал непривычно. Не резал, не командовал, как обычно. Он был почти тихим. — Ольга, подожди.
Я остановилась.
— Я хочу общаться с внуками.
Вот и всё. Не «прости». Не «я поступила ужасно». Не «я не имела права». Просто: «хочу общаться».
Одиннадцать лет она будто не замечала во мне живого человека. За девять лет — ни одного подарка Кристине на день рождения. Ни открытки, ни звонка. Ни разу не было такого: «Привезите детей, я посижу, а вы с Дмитрием отдохните». Когда родился Матвей, она появилась на третий день, посмотрела на младенца, бросила: «Копия Дмитрий» — и уехала. За пять лет ни разу не взяла его на руки по-настоящему. Зато квартиру забрать — это пожалуйста. На квартиру у неё желание нашлось.
Я медленно повернулась к ней. За её плечом стояли Виктория с Андреем. Оба смотрели на меня так, будто ждали, что я сейчас обязана уступить.
— Тамара Николаевна, — произнесла я ровно. — Вы только что через суд пытались выгнать собственных внуков из их дома. С иском. С бумагами. С представителем. Вы хотели лишить их крыши над головой.
— Я не собиралась ничего отнимать у детей…
— Вы требовали моего выселения вместе с двумя детьми, — перебила я. — Куда, по-вашему, мы должны были идти? К вам? Вы за все девять лет ни разу даже Кристину к себе не позвали.
Виктория сделала шаг ближе.
— Ольга, ну хватит уже. Мама сорвалась. Давайте нормально, по-человечески.
— По-человечески — это когда бабушка хотя бы поздравляет внучку с днём рождения. Хотя бы открыткой. За девять лет — ничего. Я считала, Виктория. Ноль открыток. Ноль звонков на праздники. Ноль вопросов о школе, здоровье, друзьях. По-человечески — это когда бабушка за пять лет хотя бы один раз берёт маленького внука на руки.
Повисла тяжёлая тишина. Андрей отвёл взгляд в сторону.
— Пока вы не попросите прощения у детей, — сказала я, глядя прямо на Тамару Николаевну, — именно у них, а не у меня, вы их не увидите. Кристина уже не маленькая. Она всё понимает. И я не стану делать вид, будто ничего не случилось. Я не буду скрывать от неё, что бабушка пыталась отнять у неё дом.
Тамара Николаевна смотрела на меня с той же прямой спиной и сжатыми губами. Только глаза у неё стали другими — влажными, растерянными.
— Ты не имеешь права, — резко бросил Андрей.
— Имею, — ответила я. — Я их мать.
Больше я ничего не сказала. Развернулась и пошла к остановке, ни разу не оглянувшись.
Автобус оказался почти пустым. Середина дня, будни — пассажиров мало. Я села у окна и положила папку на колени. Обычная картонная папка с завязками. Восемь лет ипотеки, одиннадцать лет молчаливого терпения, час в зале суда — и всё это теперь лежало у меня на коленях, сжатое между двумя серыми корочками.
Дома Матвей с разбегу вцепился в мои ноги. Кристина стояла в дверях комнаты и смотрела на меня слишком серьёзно для своих девяти лет.
— Мам, всё хорошо?
— Всё хорошо, Крис. Мы остаёмся дома.
Она только кивнула. Не засмеялась, не бросилась обниматься — просто кивнула. В девять лет дети уже многое чувствуют, даже если взрослые пытаются говорить шёпотом.
Вечером я сварила макароны с сыром — любимый ужин Матвея. Кристина сидела за кухонным столом и делала уроки. В квартире было тихо. Спокойно. Это был мой дом. Наш дом.
Но где-то внутри я понимала: точка ещё не поставлена.
Минуло три месяца. Тамара Николаевна так ни разу и не позвонила. Зато Виктория через общих знакомых передавала, что «мама очень страдает» и «ей необходимо видеть внуков». Андрей однажды прислал сообщение в мессенджере: «Ты ещё об этом пожалеешь». Я молча отправила его в блок.
Как-то Кристина спросила:
— Мам, а бабушка Тома теперь к нам совсем не будет приходить?
— Не знаю, Крис. Это зависит от неё.
— А она хорошая?
Я не сразу нашла, что ответить. Помолчала, потом сказала:
— Она твоя бабушка. Но даже бабушки иногда поступают неправильно.
Кристина кивнула и ушла в свою комнату.
Тем временем Тамара Николаевна рассказывала соседям и знакомым, будто я «забрала квартиру Дмитрия». Будто я «выжила свекровь» и теперь «не подпускаю её к внукам». Родственники раскололись. Виктория, конечно, держалась стороны матери. Зато двоюродный брат Дмитрия как-то написал мне: «Оль, ты всё сделала правильно. Держись».
А я просто продолжала жить. Ходила на работу. Забирала Матвея из садика. Проверяла тетради Кристины. Платила ипотеку — двадцать восемь тысяч в месяц. Одна. Без Дмитрия. Без помощи Тамары Николаевны.
Квартира осталась за нами. Суд это подтвердил.
Только одна вещь не давала мне покоя. Иногда Кристина открывала ящик и доставала старую фотографию — единственную, где она совсем маленькая сидит на коленях у Тамары Николаевны. Дочь долго смотрела на снимок, ничего не говоря, а потом аккуратно клала его обратно.
И тогда я думала: да, суд я выиграла. Дом отстояла. Детей защитила. Но свекровь теперь на каждом углу выставляет меня воровкой, а моя дочь молча разглядывает фотографию с бабушкой.
Стоит ли после всего этого снова открыть ей дверь? После того, что она сделала, — стоит ли?