Внутри лежали доска и несколько ножей. Марина взяла один, провела большим пальцем по кромке и сразу поняла: лезвие почти не режет. Попросила точилку. Виктор Сергеевич протянул её молча, но выражение лица у него было такое, словно она потребовала какую-то ненужную прихоть.
Она занялась курицей. Виктор Сергеевич всё так же наблюдал. Когда Марина перешла к моркови для супа, он наконец не выдержал:
— Слишком крупно. Надо мельче. Мать у нас иначе резала.
— Я нарезаю так, как мне удобно, — спокойно ответила она.
— Значит, привыкай делать по-другому. В семье должен быть один порядок.
Марина промолчала, но кусочки мельче не сделала. Виктор Сергеевич это заметил. Ничего не сказал, только вышел в комнату. Почти сразу оттуда донёсся его голос — похоже, он обращался к Артёму, который приехал чуть позже:
— Характер показывает.
Через минуту Артём заглянул на кухню. Встал рядом, взял со стола кружочек моркови и отправил в рот.
— Слушай, ты не бери в голову. Он просто… ну, переживает.
— Из-за чего именно?
— Ну… чтобы всё было как надо.
— А что значит «как надо»?
Артём замялся, не сразу подобрал слова.
— Чтобы ты… не как бывшая.
Марина застыла с ножом в руке. О бывшей жене Артёма она знала совсем немного: расстались они три года назад, детей не было, на развод подал он, но причины толком никогда не объяснял.
— Что значит — не как бывшая?
— Отец считает, что Ольга была… не очень хозяйственная. Не готовила, за порядком не следила. Дома постоянно бардак, он приходил и всё это видел. Говорит, женщина должна держать дом в руках.
Марина медленно положила нож на доску. Потом вытерла ладони о фартук, который принесла с собой: старенький, ещё мамин, с вышитой земляникой по нижнему краю.
— Артём, а ты сам как считаешь?
— Я считаю, что это не главное.
— Что именно не главное?
— Ну, умеет человек готовить или нет. Важно же, чтобы человек был хороший.
— Тогда почему ты не скажешь это своему отцу?
Артём замолчал. И в этот момент Марина с неприятной ясностью поняла: он никогда ему не возражал. Не потому, что боялся. Виктор Сергеевич не был домашним деспотом, не кричал, не бил кулаком по столу. Просто Артём рос без матери — её не стало, когда ему было восемь.
О случившемся Виктору Сергеевичу сообщили по рации. Он тогда свернул на обочину и почти сорок минут просидел в кабине, не в силах даже завести двигатель. Потом один тянул сына, брал лишние рейсы во Львов и Одессу, оставлял Артёма у соседей, когда совсем не было выхода.
Артём помнил, как отец возвращался под утро, измученный дорогой, но всё равно садился рядом и проверял с ним уроки. Поэтому теперь, когда Виктор Сергеевич говорил, Артём слушал. Не из страха. Скорее из благодарности. Из понимания, сколько собственной жизни отец положил на то, чтобы его поднять.
— Хорошо, — тихо сказала Марина. — Я просто приготовлю обед.
К часу всё было готово. На плите стоял куриный суп с домашней лапшой, рядом — котлеты, гречка, салат из капусты с морковью и компот из сухофруктов. Марина накрыла стол, поставила тарелки и позвала всех обедать.
За столом Виктор Сергеевич сел во главе. Справа устроился дядя Олег, его брат, работавший электриком в жилконторе: молчаливый, с крупными тяжёлыми руками. Рядом с ним — его жена, тётя Светлана, бухгалтер оттуда же, женщина с цепким взглядом, которая замечала всё, но говорила редко. Дальше посадили бабу Лидию. Напротив оказались Артём и Марина.
Виктор Сергеевич первым попробовал суп. Несколько раз медленно пожевал, затем отложил ложку.
— Соли мало. И лапша толстая получилась.
Марина крепче сжала ложку в пальцах.
— Я солю в самом конце. Так вкус не вываривается.
— Солить нужно в начале. Тогда бульон становится правильным.
— Я готовлю иначе.
За столом повисла неловкая тишина. Тётя Светлана негромко кашлянула. Дядя Олег с преувеличенным усердием водил ложкой в тарелке. Баба Лидия без слухового аппарата почти ничего не расслышала и спокойно ела, не обращая внимания на разговор.
Виктор Сергеевич больше не спорил. Суп он доел молча, но после каждого глотка опускал ложку на столешницу так отчётливо, что этот звук будто нарочно резал слух.
Котлеты тоже не остались без оценки: он сказал, что они суховатые. Потом добавил: «Хлеба мало», хотя Марина положила ровно столько, сколько было нужно, чтобы фарш держал форму. Следом выяснилось, что гречка слишком рассыпчатая, а должна быть вязкой — «как раньше варили».
Артём всё это время ел и молчал. Марина несколько раз смотрела на него, надеясь хотя бы на один взгляд, на одно слово, но он не поднимал глаз от тарелки.
Когда обед закончился, Марина собрала посуду и ушла на кухню. Вода нагревалась от газовой колонки: Виктор Сергеевич бойлерам не доверял и говорил, что колонка надёжнее. Марина тёрла тарелки губкой и слышала, как из комнаты доносится его голос:
— Готовить-то умеет. Но характер непростой. Всё норовит по-своему. Смотри, сын, тебе с ней жить.
Артём что-то невнятно ответил, а Виктор Сергеевич продолжил:
— В следующее воскресенье пусть снова приезжает. Будет учиться как положено.
Марина замерла с тарелкой в руках. В следующее воскресенье? Она думала, что это один раз: прийти, приготовить, выдержать этот странный экзамен и закрыть тему. Она и так согласилась на многое, а обед обернулся унизительным разбором каждой мелочи.
Она вытерла руки, вышла в комнату и сказала:
— Я поеду домой. Устала.
Виктор Сергеевич, сидевший на диване, только кивнул.
— В следующее воскресенье приезжай к девяти. Опаздывать не надо.
Марина не ответила. В коридоре надела куртку, обулась. Артём вышел за ней следом.
— Ты чего?
— Ничего.
— Марин, ну перестань, — он взял её за руку. — Он просто привыкает. Понимаешь? Он всегда так: сначала проверяет, потом принимает. Потерпи немного. Это же не навсегда.
— А ты? — Марина посмотрела на него прямо. — Ты что собираешься делать, пока я буду «терпеть»?
— А что я должен делать?
— Ты молчишь. Просто сидишь и молчишь, пока твой отец объясняет всем, что я не так посолила суп, не так нарезала морковь и не так сварила гречку. Ты мог сказать хоть слово. Но не сказал.
Артём отпустил её руку.
— Марин, он мой отец. Он меня один растил.