Даже тем, кто просил — не давал.
Дмитрий подошёл к яблоне и осторожно приложил ладонь к её стволу. Кора ощущалась шероховатой, с глубокими трещинами и бороздами. Под деревом лежали опавшие плоды: часть ещё сохраняла свежесть, другие уже начали портиться — потемневшие, с мягкими боками.
Завтра Богдан соберёт их. И закопает.
— Зачем? — спросил Дмитрий вслух.
Ответа не последовало.
Он опустился на лавку под деревом. Та стояла здесь столько, сколько он себя помнил: изогнутые металлические ножки, деревянное сиденье. Мария любила проводить здесь вечера. Потом Богдан сидел один.
На стене дома висела фотография в стеклянной рамке — отсюда можно было разглядеть её, если прищуриться. Мария в светлом платье, молодая и улыбающаяся. Рядом – маленькая яблонька.
Дмитрий закрыл глаза.
Воспоминания о матери были отрывочными — ему тогда исполнилось девять лет. Что может остаться в памяти у ребёнка?
Аромат духов — лёгкий, цветочный. Она называла их «мои праздничные духи», хотя пользовалась ими почти ежедневно. Голос – немного хрипловатый и низкий для женщины. Говорила, что мечтала стать певицей в юности, но однажды сорвала голос на выступлении – слишком громко кричала со сцены.
Как она будила его по утрам: садилась на край кровати, гладила по голове и тихо напевала что-то ласковое. Никогда не повышала голос и не срывала одеяло — он просыпался постепенно, окружённый теплом и спокойствием.
Как читала сказки перед сном из старой толстой книги с жёлтой обложкой – потрёпанной временем детской книжки из её детства. Дмитрий особенно любил «Гуси-лебеди» и просил перечитывать снова и снова. Она читала даже тогда, когда знала текст наизусть.
Запах её рук во время варки варенья – сладкий, липкий аромат клубники или вишни. Она выгоняла его из кухни, но он всё равно вертелся рядом и выпрашивал пенку с поверхности сиропа.
Как она смеялась – звонко и широко запрокинув голову назад. Богдан шутил: «На весь посёлок слышно». А она отвечала: «И пусть слышат! Радость скрывать незачем».
Потом пришла болезнь. Он тогда не понимал сути происходящего – родители ничего не объясняли. Мама начала худеть, бледнеть… всё чаще оставалась в постели.
Сначала говорила просто: устала – нужно отдохнуть; потом жаловалась на головную боль; а вскоре перестала что-либо объяснять вовсе – просто лежала за закрытыми шторами в спальне.
Богдан стал молчаливым и угрюмым. Дмитрий спрашивал его: что происходит? Тот отвечал односложно: всё будет хорошо… Но голос звучал пусто — сын чувствовал ложь.
Позже Марии потребовалась больница — сначала районная клиника, потом перевели в областную. Богдан ездил каждый день туда сам — возвращался поздно вечером с запахом бензина вперемешку с чем-то больничным на одежде. Дмитрия оставляли у соседей; Леся кормила его борщом да пирожками и включала мультики для отвлечения внимания… Но он знал – происходит что-то страшное.
Однажды его взяли с собой в больницу. Он сидел у кровати матери… Она изменилась до неузнаваемости – чужая женщина вместо той самой мамы… Но улыбнулась ему едва заметно и погладила по голове слабой рукой:
— Ты вырастешь хорошим человеком, Дмитрий…
Это были последние слова от неё, которые он запомнил навсегда.
Через три дня её не стало…
***
Солнце клонилось к горизонту; небосвод наливался густыми красновато-жёлтыми красками тяжёлого заката.
Дмитрий услышал скрипнувшую дверь позади себя и обернулся: Богдан вышел на крыльцо дома; постоял немного неподвижно перед ступенями… Затем медленно направился к нему через дворик — прихрамывая слегка на больную ногу последних лет жизни.
Он присел рядом; лавка издала протяжный скрип под их весом.
Молчали долго.
Дмитрий смотрел вдаль на закатное зарево.
Богдан же уставился куда-то вниз перед собой — взгляд упирался в землю под ногами…
— Мария тут часто сидела… — произнёс наконец Богдан негромко.
— Помню…
— Каждый вечер после работы приходила сюда… Говорила всегда: это лучшее место во всём мире…
Дмитрий повернул голову к нему.
За все прошедшие пятнадцать лет отец ни разу не говорил о матери.
Ни одного слова…
— Она очень любила этот сад…
— Да…
— Почему ты так никому его не отдал? Земля ведь хорошая… Многие предлагали купить…
Богдан покачал головой:
— Не смог…
Опять повисло молчание.
Дмитрию хотелось спросить почему именно? Из-за воспоминаний? Или потому что привык?
Но он промолчал… Боялся спугнуть откровенность…
— Она просила… — сказал наконец отец почти шёпотом.
— Что именно?
Наступила долгая пауза.
Богдан продолжал смотреть на яблоню неподвижным взглядом.
В сумерках его лицо казалось высеченным из камня: резкие черты подчеркнуты тенями…
— Перед смертью… За неделю до конца… Позвала меня к себе… Попросила…
Дмитрий замер внутри…
Сердце билось гулко где-то под рёбрами…
— Что попросила?
Богдан поднялся без слов…
Направился к сараю…
Оттуда донеслись звуки возни – переставлял что-то тяжёлое внутри…
Вернулся спустя пару минут…
В руках держал лопату с яркой оранжевой ручкой…
Протянул сыну:
— Копай…
— Что?
— Там вот… под яблоней… полметра вниз примерно… найдёшь…
— Что именно?
Отец ничего больше не сказал…
Вернулся обратно к лавке…
Сел…
Сложил руки поверх коленей…
***
Дмитрий стоял неподвижно несколько секунд…
Потом взглянул туда же —
место ничем особенным не выделялось среди остального участка,
разве что земля выглядела чуть рыхлее,
темнее вокруг ствола дерева…
Он воткнул лопату —
почва легко поддалась,
мягкая после недавних дождей…
Копал молча —
отец наблюдал за ним со стороны,
не торопя,
не вмешиваясь словами…
На глубине около тридцати сантиметров лезвие ударилось обо что-то твёрдое…
Он отбросил инструмент,
встал на колени
и начал разгребать землю руками…
Из-под слоя почвы показалась металлическая коробочка —
потускневшая от времени,
знакомая до боли:
в такой Мария хранила письма
и открытки;
она стояла раньше у неё на комоде в спальне…
После смерти матери коробочка исчезла —
Дмитрий думал тогда,
что отец выбросил её…
Он поднял находку
и аккуратно стряхнул остатки земли…
– Открывай… – сказал Богдан спокойно
Крышка щёлкнула туго…
Внутри оказался конверт –
толстый бумажный,
пожелтевший от времени;
рядом лежал небольшой мешочек из плотной ткани –
перевязанный крепким узлом…
На конверте рукой Марии было написано:
«Моим мужчинам»
Дмитрий взглянул на отца –
тот лишь коротко кивнул
Руки дрожали,
когда он вскрывал письмо
Развернул листок бумаги –
буквы крупные,
неровные:
видно было –
писалось уже тяжело
Строки плыли перед глазами
«Богдану і Дмитрию,
Я чувствую приближение конца…
Доктора молчат прямо,
но я знаю сама…
Не плачьте обо мне —
смерть лишь переход…
Я верю этому всем сердцем
Мне не нужно кладбище
Не хочу памятников
и чужих оград вокруг
Не хочу быть местом визита
Хочу остаться дома
с вами
под своей яблоней…»