— Марина Васильевна, раз уж вопрос с переездом решён, вы должны будете оформить мне здесь постоянную регистрацию, — заявила Виктория так буднично, будто речь шла о покупке хлеба. — С моей областной пропиской я ни нормальную страховку медицинскую оформить не могу, ни на приличную работу устроиться. Так что завтра идём в ЦНАП, вы как владелица квартиры подаёте заявление.
Марина даже не усмехнулась. Вся нелепость происходящего была настолько очевидной, что смеяться не хотелось. Она видела: Виктория говорит совершенно серьёзно. Эта девушка и правда была уверена, что имеет право требовать всё, что ей вздумается. Более того — она искренне считала, что окружающие обязаны подстраиваться под её желания.
Марина не повысила голос. Не стала перебивать, не ударила ладонью по столу. Она лишь упёрлась руками в столешницу и пристально посмотрела на невестку — долго, внимательно, так, словно впервые по-настоящему разглядела человека перед собой.
— Постоянную регистрацию, значит, — негромко произнесла она, растягивая слова. — Чтобы у тебя появилось официальное право проживать в моей квартире. Чтобы потом, если ваша семейная жизнь вдруг даст трещину, мы не смогли просто так снять тебя с регистрации без суда. А если ты ещё и ребёнка сюда пропишешь, то с этой квартирой мы вообще ничего не сможем сделать — ни продать, ни обменять. Хорошо придумала. Продуманно.
Виктория заметно побледнела. На миг её самоуверенность дала трещину: она поняла, что Марина увидела весь замысел насквозь, до последней мелочи.
— Да при чём здесь ребёнок? — резко выкрикнула она, пытаясь вернуть себе прежнюю напористость. — Я просто хочу жить по-человечески! Или вы боитесь, что я вам тут кусок линолеума украду?
— Я боюсь не за линолеум, — холодно ответила Марина. — Я берегу свой дом и своё спокойствие. Поэтому давай сразу и окончательно всё проговорим. Первое: в эту квартиру вы не переезжаете. Это наш дом, а не временное общежитие и не склад для чужих проблем. Второе: никакой постоянной регистрации здесь у тебя не будет. Ни завтра, ни через месяц, ни через год. Никогда. И третье: денег на ваш бизнес-класс мы не дадим, кредитов ради вас брать не станем и поручителями тоже не будем. Вы хотели жить самостоятельно — вот и живите. Самостоятельно. На свои средства.
Несколько секунд в кухне стояла такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы. Виктория застыла посреди кухни, часто и тяжело дыша. Лицо её перекосилось от злости — уже не притворной, не демонстративной, а настоящей, тёмной, некрасивой.
Вдруг она схватила со стола салфетницу и со всей силы швырнула её на пол. Пластик жалобно треснул, разлетевшись на две половинки. Белые бумажные салфетки посыпались по линолеуму, будто мелкие клочья снега.
— Да подавитесь вы своей квартирой! — взвизгнула Виктория. — Старые жмоты! Сидите тут над своим хламом, как над золотом! Игорь, мы уходим! Больше я в этот склеп ни ногой!
Она резко развернулась, каблуки цокнули по полу, и Виктория вылетела из кухни в коридор. Оттуда сразу донеслось раздражённое шуршание пальто, звон ключей, сердитое сопение и торопливые движения, в которых слышалась вся её ярость.
Игорь остался сидеть за столом. Он опустил голову и сжал виски руками. Ему было стыдно. Так стыдно, что в горле стоял ком, а глаза начинало щипать. Перед родителями, перед отцом, перед матерью — за весь этот мерзкий спектакль, за крики, за разбитую вещь, за чужую наглость, которую он привёл в их дом.
— Мам… пап… простите, — глухо выдавил он, не решаясь поднять взгляд. — Она просто на нервах. Хозяин правда сказал съезжать, на работе у неё неприятности… Я не думал, что всё так выйдет. Честно. Я думал, мы спокойно поговорим.
Олег тяжело вздохнул. Потом протянул руку и положил широкую тёплую ладонь сыну на плечо.
— Эх, Игорь, — сказал он негромко. — Спокойно поговорить — это когда люди приходят советоваться. А когда являются с требованиями, претендуют на чужое и пытаются продавить скандалом — это уже совсем другое. Это называется вымогательство. Иди. Жена тебя ждёт. Но одно запомни, сынок: тебе мы дверь не закроем никогда. Если совсем прижмёт — диван в гостиной для тебя всегда найдётся. Для тебя одного. А под её истерики мы прогибаться не будем.
— Игорь! — пронзительный голос Виктории ударил из прихожей. — Сколько можно тебя ждать?!
Игорь медленно поднялся. За какие-то минуты он словно постарел: плечи опустились, лицо осунулось, взгляд стал усталым и потухшим.
— Спасибо за обед, мам, — тихо сказал он. — И прости за салфетницу. Я куплю новую.
Он вышел в коридор. Через мгновение входная дверь громко хлопнула, будто отрезав шум, злость и чужую бесцеремонность от их квартиры.
На кухню вернулась тишина. Только часы всё так же равнодушно отсчитывали секунды. Марина опустилась на колени и стала собирать разлетевшиеся по полу салфетки. Пальцы у неё слегка дрожали, но внутри неожиданно было не тяжело, а спокойно. Словно она наконец-то закрыла дверь, которую давно надо было запереть.
Олег подошёл, присел рядом и осторожно забрал у неё треснувшие куски пластика.
— Ничего, Марина, — мягко сказал он. — Купим другую. Деревянную. Крепкую. Такую с первого раза не разобьёшь.
Марина подняла на мужа глаза и едва заметно улыбнулась.
— Мы ведь правильно поступили, Олег? — спросила она почти шёпотом.
— Правильно, — без колебаний ответил он и помог ей подняться. — Свои границы надо защищать. Даже от родных. А иногда — именно от родных в первую очередь. Садись. Чай уже совсем остыл. Сейчас заварю свежий, с мятой. Нам обоим нужно выдохнуть.
Они снова устроились за кухонным столом. Впереди был длинный воскресный вечер — тихий, мирный, безопасный. Марина понимала: на этом всё, скорее всего, не закончится. Будут звонки, обиды, давление через Игоря, новые попытки разжалобить или обвинить. Но главное уже произошло. Сегодня они удержали свой дом. Их маленькая крепость выстояла, и никакая чужая злость больше не могла разрушить её стены.