«Поедем. И правда, давно пора» — сказала Ирина с едва заметным облегчением, глядя в окно

Завтрашний день казался опасно обнадёживающим.

Она была одета со вкусом: без нарочитого блеска, без лишних украшений, но каждая складка платья, спокойная прямая осанка и сдержанная уверенность в движениях выдавали женщину из большого света. Подле неё стоял молодой человек — уже не мальчик, но и не вполне сложившийся мужчина; в его лице и фигуре только начинала проступать та ещё неуверенная, юная мужественность.

Ирина тоже заметила незнакомцев и, понизив голос, спросила:

— Дядюшка, кто это?

Григорий Максимович не сразу нашёлся с ответом. Он пристально всматривался в лицо дамы, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. В ней было что-то до странности знакомое — не столько черты, сколько выражение глаз, поворот головы, привычка чуть вскидывать подбородок. Память уже подводила его к какому-то имени, но имя всё не давалось.

Ирина крепче ухватилась за его руку.

— Вы их знаете?

— Ещё не могу сказать наверняка.

— А вдруг они знают нас?

Григорий Максимович взглянул на неё и тихо, почти ободряюще усмехнулся:

— Сейчас разберёмся. Во всяком случае, на лихих людей они совсем не похожи.

Ирина едва заметно улыбнулась.

Женщина между тем тоже обратила на них внимание. Сперва в её взгляде мелькнула осторожность, затем — напряжённое узнавание. Молодой человек повернулся вслед за ней и молча стал смотреть на приближающихся.

Григорий Максимович подошёл ближе. Несколько секунд все четверо молчали, словно сверяя настоящие лица с давними образами. Наконец он сделал то, что требовал обычай: шагнул вперёд и почтительно поклонился.

— Добрый день. Позвольте представиться: Григорий Максимович Медников. А это моя воспитанница, Ирина Павловна.

Лицо женщины вдруг изменилось.

— Григорий Максимович?..

Он замер. Голос был ему знаком — без сомнения знаком.

— Екатерина Сергеевна Тобольская, — сказала дама, глядя на него с мягкой улыбкой.

И когда она улыбнулась, перед ним на одно короткое мгновение словно возникла прежняя Екатерина — та самая, какой он помнил её в Харькове.

— Боже мой… значит, вы узнали меня.

— Не сразу, — ответил он.

— И я вас тоже не сразу. Сначала решила, что ошиблась.

Григорий Максимович склонился и поцеловал ей руку.

— Сколько же лет минуло.

— Лучше не считать, — тихо сказала она.

Екатерина Сергеевна смотрела на него с такой неподдельной, почти трогательной радостью, будто среди чужой усадьбы, у могил человека, которого она когда-то любила, внезапно открылось окно в прежнюю жизнь: туда, где Владимир был жив, где они встречались на прогулках, на катке, в гостиных, и где Григорий почти неизменно оказывался рядом с ним.

Бонжур Гламур