Домой я добралась уже ближе к девяти вечера. Автомобиль стоял во дворе совсем не на том месте, где я оставляла его утром: его подогнали почти к подъезду и поставили криво, боком к бордюру. Я открыла дверь — и сразу отшатнулась.
Изнутри ударил такой запах, будто машину несколько часов держали в коровнике. Плотный, кислый, тяжёлый. На заднем диване расползались бурые пятна, на ковриках присохли грязные комки, а мои новые светлые чехлы из экокожи были заляпаны тёмными потёками почти до подголовников. Эти чехлы я купила в мае за семь тысяч четыреста гривен — сделала себе подарок к шестилетию машины.
Я коснулась пальцем сиденья. Поверхность была холодной и липкой.
Арсений сидел на кухне и старательно изучал свою тарелку.
— Юль, ты только не злись, — начал он осторожно. — Маме для теплицы навоз понадобился. Анатолий съездил на ферму, там делов-то на пару часов. У него машины нет, а «Газель» хозяин на выходные закрывает.
— То есть ты отдал ему мой ключ, — произнесла я.
— Ну отдал. Мы же родные люди. Он нормально всё сделал.
— Арсений, я сейчас была возле машины. Это, по-твоему, нормально?
Он только пожал плечами и потянулся за хлебом. В его понимании тема была исчерпана.
Я набрала Анатолия. Он ответил не сразу, только на третий гудок. На заднем фоне грохотала музыка.
— Юль, да не устраивай панику! — весело проорал он в трубку. — Всего восемь мешков вёз. Один лопнул, ну бывает, ёлки-палки. Это же органика! Подсохнет — стряхнёшь.
И отключился.
В ту ночь я крутилась в постели почти до двух. В голове сами собой складывались суммы: семь тысяч четыреста гривен за чехлы, химчистка салона — если повезёт, ещё около четырёх тысяч. Бензин туда и обратно, семьдесят километров в одну сторону. И самое мерзкое — ни один человек даже не спросил, можно ли.
Потом я поднялась, взяла телефон и открыла приложение видеорегистратора.
Камера в салоне записала всё. Анатолий сидит за моим рулём, щёлкает семечки и плюёт шелуху прямо под ноги. Потом достаёт сигарету, закуривает. На какой-то кочке сзади что-то глухо шлёпается, он резко оборачивается и выдаёт такую брань, что я машинально убавила звук.
— Ёлки-палки, Юлька с меня три шкуры снимет, — сказал он в пустую машину и тут же хохотнул. — Да ладно, ничего она не сделает. Арсюха всё разрулит.
На камеру он ни разу не посмотрел. Он просто не догадывался, что она установлена.
До самого рассвета я просидела на кухне и решила пока молчать. У нас на работе водители в первые месяцы тоже не замечают маленький объектив в кабине. А когда замечают, начинают лепить на него жвачку. Пусть лучше Анатолий и дальше думает, что его никто не видит.
Утром позвонила Валерия Геннадиевна.
— Юлечка, спасибо тебе огромное за машину! — пропела она довольным голосом. — Огурчики в этом году будут — загляденье просто!
Спасибо за машину, которую я никому не давала. Я стояла посреди кухни с телефоном у уха и чувствовала, как у меня полыхают щёки. Столько лет — мой бензин, мои выходные, мой салон, мои нервы. И никто даже не счёл нужным спросить моего согласия.
— Валерия Геннадиевна, — сказала я ровно, — в следующий раз звоните не мне, а сразу на ферму. Пусть они сами вам всё привозят.
Я сбросила вызов раньше, чем она успела ахнуть.
Арсений вышел из ванной, на шее висело полотенце. Я протянула ладонь.
— Ключ.
— Какой ещё ключ?
— Запасной. От моей машины.
Он посмотрел так, будто я потребовала у него паспорт. Потом всё-таки нехотя снял связку с крючка в прихожей. Я отцепила свой ключ, связку молча вернула ему, а брелок сжала в кулаке так крепко, что он впился в ладонь.
— Юль, ну ты правда из-за навоза?
— Нет. Из-за того, что ты даже не позвонил мне и не спросил.
В понедельник запасной ключ уже лежал у меня на работе в сейфе, рядом с путевыми листами. Машину я отвезла на химчистку. Три тысячи восемьсот сорок гривен вместе с озонированием. Чехлы удалось привести в порядок, но запах ещё долго прятался где-то в швах.
А в пятницу вечером, за ужином, я спокойно объявила:
— Завтра на дачу я не еду. И никого не повезу.
— А мама как? — растерянно спросил Арсений.
— Электричка в семь сорок. Чуть больше двух часов — и вы на месте. Люди так ездят.
Он открыл рот, собираясь возразить, но я уже встала и ушла мыть посуду.
В субботу я проснулась в девять. Сама, без будильника. Сварила кофе в турке, как люблю, вынесла чашку на балкон и села у открытого окна. Внизу мягко шуршали шины, в воздухе висел запах тополиного пуха и свежей выпечки из пекарни на углу. Никто не хлопал дверями, никто не торопил, никто не щёлкал пальцами у меня перед лицом.
Это была первая свободная суббота за одиннадцать лет. Я сидела с чашкой в руках и не могла поверить, что так вообще можно.
Счастье продержалось ровно до воскресного вечера. Телефон на столе коротко звякнул: в семейный чат пришло новое сообщение.
Видео выложил Анатолий. Под ним уже красовались два десятка смеющихся смайликов.
Ролик был снят ещё в мае — с крыльца дачи свекрови. На видео я пыталась припарковаться между калиткой и берёзой: сдаю назад, выворачиваю руль, снова сдаю. Три захода подряд, потому что именно у берёзы Анатолий тогда бросил тачку с перегноем. Самой тачки в кадре, разумеется, не было. Зато за кадром звучал его голос:
— Внимание, внимание! Юлька паркуется! Спасайся кто может!
Семейный чат «Кочетовы» насчитывал тридцать четыре человека: двоюродные сёстры Арсения, их мужья, тётки из Сум, крёстная, чьи-то взрослые дети. Добрую половину этих людей я видела всего два раза в жизни — на свадьбе и на юбилее свекрови.