К вечеру под роликом уже висела сорок одна отметка. Смеющиеся смайлы, поднятые вверх пальцы, какая-то обезьянка, стыдливо прикрывшая ладонями глаза.
Тётя Лариса первой не удержалась и написала: «Арсений, забери у своей жены права, пока беды не случилось)))».
Следом кто-то добавил: «Женщина за рулём — это обезьяна с гранатой!»
А потом в чат прилетело голосовое от Валерии Геннадиевны. Я нажала воспроизведение прямо на кухне, и её тонкий, обиженный голос разлился по всей комнате:
— Мы в субботу два часа десять минут в электричке ехали. В духоте, с сумками, как не знаю кто. У меня давление подскочило. А невестка тем временем кофеёк на балконе попивает. Вот такая у нас теперь родня.
Про кофе на балконе Валерии Геннадиевне мог сказать только Арсений.
Я опустилась на табурет и снова стала прокручивать переписку. Пальцы у меня сделались ледяными, хотя за окном стояла жара почти под тридцать. За рулём я с двадцати двух лет. Больше трёх десятков лет — и ни одной аварии. Каждый день на моём рабочем мониторе двадцать фур, и я до километра знаю, где какая находится. А для этих людей я вдруг оказалась «обезьяной с гранатой».
Я открыла список тех, кто поставил реакции. Тётя Лариса. Крёстная. Кристина, жена Анатолия, — нет, её среди них не было.
И Арсений. Мой муж тоже поставил смеющийся смайл под видео, где его брат публично потешается над его женой.
Я положила телефон на стол экраном вниз. Потом снова взяла. Лицо пылало так, будто я весь день простояла возле мангала. Из приоткрытой форточки тянуло жареным луком от соседей, и от этого запаха меня внезапно замутило.
Господи, какой же дурой я была. Столько лет возить туда-сюда людей, которые потом ставят под тобой обезьянок.
Я открыла галерею.
Снимки лежали в телефоне ещё с июня, с того самого вечера у подъезда. Заднее сиденье — в коричневых разводах. Коврик — с присохшими комками грязи. Отдельно — чек из химчистки.
Я отправила в тот же семейный чат три фотографии и написала:
«Раз уж все так активно обсуждают мою машину, добавлю подробности. Тринадцатого июня Анатолий без моего разрешения перевёз в ней восемь мешков перегноя. Вот как после этого выглядел салон. Химчистка обошлась в 3 840 грн. Анатолий, номер карты для перевода ниже».
И следом — номер телефона.
Я нажала «отправить» и смотрела, как рядом с сообщением появились две галочки. Потом они стали синими.
Чат словно вымер. Ни одного нового смайла. Ни одной шуточки. Реакции под роликом так и застыли на сорока одной. Минут через двадцать тётя Лариса молча удалила своё сообщение про права.
Позвонил Арсений. Судя по звукам, он был у соседа в гараже: на заднем плане натужно гудел компрессор.
— Юль, ну зачем ты это при всех выложила?
— А он зачем при всех?
Арсений замолчал. Компрессор тоже стих, и в трубке на секунду стало совершенно пусто.
— Да это же просто шутка была, — наконец произнёс он.
— Вот и у меня шутка. Только с чеком.
Я сбросила звонок и медленно выдохнула. Плечи, как оказалось, весь вечер были задраны почти до ушей, и теперь сами опустились. На кухне тикали часы. Холодильник негромко тарахтел у стены. Я сидела в этой тишине и чувствовала себя так, будто скинула с себя мешок того самого перегноя.
Через три часа телефон коротко пискнул. На экране высветилось: «Поступил перевод: 3 840 грн. Виталий Михайлович К.».
Почти сразу пришло личное сообщение от Анатолия:
«Юль, был неправ, сорвался. Мир?»
В общий чат он отправил картинку с букетом роз. Просто открытку, без единого слова.
Я смотрела на эти розы и не могла поверить. За все годы Анатолий ни разу ни перед кем толком не извинялся. Даже тогда, когда в шестнадцатом году уронил мой телефон в пруд.
Неужели до него правда дошло?
В середине июля позвонила Валерия Геннадиевна. Голос у неё был мягкий, ласковый, будто никакого голосового про электричку, давление и мой кофе на балконе никогда не существовало.
— Юлечка, двадцать девятого августа мне семьдесят восемь. Хочу, чтобы все собрались нормально, по-семейному. Шашлычки, стол, как у людей. Анатолий обещал вести себя прилично. Он, между прочим, сам переживает. Правда. Привезёшь нас?
Арсений стоял рядом и смотрел на меня с такой надеждой, что я не смогла сказать «нет».
— Привезу, — ответила я.
Может, и вправду что-то сдвинулось? Может, иногда достаточно один раз показать зубы, чтобы к тебе начали относиться иначе?
В тот же вечер я перевела полученные деньги на накопительный счёт и отправила Анатолию короткое: «Мир».
На душе стало неожиданно легко.
Тогда я ещё не знала, чьи именно это были деньги.
Двадцать девятого августа я, как обычно, повесила сумку на крючок возле двери веранды. На мне был лёгкий сарафан без карманов, а руки с самого утра не освобождались: салаты, тарелки, шампуры, хлеб, зелень. Потом я ещё много раз буду вспоминать эту сумку и этот крючок.
За длинным столом в саду собралось двенадцать человек. Соседи, крёстная, Марина Ильинична с соседнего участка. В воздухе смешались запахи дыма, маринованного лука и флоксов. Анатолий с обеда был в отличном настроении: сначала пиво, потом водка «за маму», потом опять пиво. Со мной он держался подчеркнуто учтиво.
— Юлия Батьковна, салатику не желаете? — спрашивал он и театрально кланялся.
Я не пила. Я вообще никогда там не пила, потому что вечером мне предстояло развозить всех по домам.
Без двадцати семь Анатолий объявил, что выйдет немного пройтись. Минут через десять со стороны ворот садового товарищества донёсся глухой удар — будто кто-то с размаху уронил тяжёлый шкаф. Тут же залаяли собаки. За столом все переглянулись, помолчали пару секунд и снова заговорили про кабачки.
Анатолий вернулся пешком.