— Почему наши общие деньги каждый раз превращаются в её запасной аэродром? — продолжала она, едва сдерживая дрожь в голосе. — Мы из-за Виктории до сих пор живём с разваливающимся шкафом, не можем купить нормальный диван, а отпуск у моря, о котором говорили три года подряд, опять пришлось отложить!
— Она моя сестра, Алина! Младшая! — в такие моменты Дмитрий будто закрывался изнутри: лицо становилось жёстким, голос — резким, и он начинал нападать, словно это был единственный способ защититься. — Отец перед смертью просил меня её не бросать. Я не могу отвернуться от родного человека, когда у неё беда. Ты что, совсем без сердца? Ради каких-то денег готова рассорить меня с семьёй?
Алина смотрела на мужа и всё яснее понимала: Виктория давно научилась нажимать на самые больные места. Она безошибочно дёргала брата за чувство вины, за память об отце, за его представление о долге. Обстановка в доме становилась всё тяжелее. Обиды копились, как мокрый снег на крыше, и всё чаще супруги засыпали молча, повернувшись друг к другу спинами, словно между ними выросла глухая стена.
В одно субботнее утро, когда за окнами лил холодный осенний дождь и двор тонул в серой сырости, в их дверь позвонили. Дмитрий открыл — и на пороге появилась Виктория.
Выглядела она ужасно. Лицо бледное, глаза красные, волосы растрёпаны, на коже ни следа привычной косметики. Казалось, будто она всю ночь плакала или бежала от какой-то катастрофы. Даже не потрудившись снять промокший плащ, Виктория прошла в прихожую и почти рухнула на маленький пуфик, зябко запахивая полы одежды.
— Дима… Димочка, мне больше не к кому идти, — произнесла она надломленным, хриплым голосом и подняла на брата полные слёз глаза. — Мы можем поговорить без посторонних? Пусть Алина выйдет на кухню.
— Никуда я не пойду, Виктория, — сразу сказала Алина, становясь рядом с мужем. Голос у неё был ровный, но твёрдый. — Это моя квартира тоже. Раз пришла — говори при мне.
На долю секунды губы Виктории сжались в тонкую злую линию, а в глазах мелькнула настоящая, неприкрытая ярость. Но она тут же снова надела маску несчастной, сломленной женщины. Тяжело вздохнула, опустила взгляд в пол и заговорила почти шёпотом:
— Я сейчас из клиники… Всё плохо, Дима. Очень плохо. По женской части. Врач сказал, что там какие-то серьёзные изменения, критические. Тянуть нельзя вообще. Нужна срочная небольшая операция и потом тяжёлый курс гормонов. Если не сделать всё в ближайшие две недели, то… всё. Я никогда не смогу иметь детей. Понимаешь? Он прямо так и сказал: шансов не останется.
Дмитрий побледнел, потом резко покраснел. На лбу у него выступили капли пота. Всё, что касалось женского здоровья, гинекологии, возможности стать матерью, было для него почти запретной зоной — темой, в которой он не разбирался и перед которой испытывал суеверный страх. Сомневаться в подобных словах он не решался.
— Господи… Вика, что ты такое говоришь? — Дмитрий опустился перед сестрой на корточки и взял её ледяные пальцы в свои ладони. — Какая ещё операция? Где? Сколько нужно?
— Сто пятьдесят тысяч, — выпалила Виктория слишком быстро, будто заранее ждала именно этого вопроса. Тут же прикрыла рот ладонью, изображая сдавленный всхлип. — Это частный центр. Там профессор, очень хороший. Через знакомых договорились, неофициально, без очередей и всяких квот, потому что времени нет. У меня есть только тридцать тысяч, а надо сразу сто пятьдесят. Прямо сейчас. Наличными, в конверте.
Алина, стоявшая чуть позади, ощутила, как внутри у неё будто щёлкнул холодный переключатель. Паника отступила, уступая место ясной, почти ледяной рассудительности. Слишком удачно появилась эта страшная болезнь. Слишком круглая сумма. Слишком спешно Виктория выложила условия и заранее объяснила, почему всё должно быть наличными.
— Виктория, скажи, в какой клинике ты была? — спросила Алина спокойно, без крика, но с такой твёрдостью, что Дмитрий невольно обернулся. — Мы с Дмитрием сейчас поедем туда вместе с тобой. Поговорим с врачом, уточним диагноз и оплатим всё официально — через кассу или переводом на счёт клиники. Так будет безопаснее для всех. Дай направление, заключение или выписку.
Виктория застыла.
На одно мгновение её заплаканное лицо перестало быть жалким. Маска сползла, и под ней проступила чистая, густая ненависть. Она резко вырвала руки из ладоней брата и вскочила с пуфика, словно её ударили.
— Дима! Ты слышишь, что она несёт?! — сорвалась Виктория на высокий, истеричный визг. — Твоя жена опять выставляет меня мошенницей! Я говорю о самом страшном, что может случиться с женщиной! У меня, может быть, никогда не будет детей, вся жизнь рушится, а она требует бумажки и собирается проверять счета! Какой ещё перевод? Я же сказала: всё через знакомых, неофициально, ради меня люди договаривались! Она просто хочет сорвать мне единственный шанс на помощь!