Тем более что я и до этого бывала у неё чуть ли не через день: то грядки прополоть, то урожай разобрать, то банки на зиму закатать. Помощь Валерии Сергеевне давно уже стала для меня чем-то привычным.
Но настоящая забота понадобилась куда раньше, чем я могла представить. Не прошло и месяца после нашего похода к нотариусу, как Валерию Сергеевну хватил инсульт. Видно, все переживания и тревоги окончательно её надломили. После этого удара она протянула всего четыре месяца. Время было тяжёлое, выматывающее до пустоты. Ещё недавно прямая, бойкая, властная женщина теперь лежала без сил, смотрела в потолок мутным, почти отсутствующим взглядом и лишь изредка сжимала мои пальцы, когда я кормила её с ложки.
После похорон мы с детьми перебрались в её дом окончательно. Там оставался жить отчим моего бывшего мужа — Олег Павлович. Было ему немного за шестьдесят, но стариком его назвать язык не поворачивался: сухой, крепкий, жилистый, с рабочими руками. Принял он нас по-доброму, хотя утрату переживал молча и тяжело. Дети мои к нему всегда тянулись. Он умел всё: то им санки подлатает, то велосипед починит, то какую-нибудь деревянную безделушку выстругает. Они бегали за ним хвостом и звали его «дядя Олег». Я тоже относилась к нему тепло — видела перед собой одинокого, порядочного человека, оставшегося в большом доме после смерти жены.
Так мы и прожили вместе примерно три месяца. Зима в тот год выдалась злая: снега намело почти до подоконников, ветер по ночам выл в трубе. Печь топили вдвоём, еду готовили по очереди, дела делили без разговоров. И постепенно в доме будто что-то изменилось. Воздух стал другим — напряжённым, тихим, густым. Взгляды задерживались дольше обычного, случайное касание руки вдруг отзывалось где-то под сердцем.
Как-то вечером, когда дети уже уснули, Олег Павлович вошёл на кухню и сел напротив меня. Долго молчал, перебирал пальцами край стола, потом всё-таки поднял глаза. Лицо у него покраснело — не то от жара печи, не то от волнения.
— Наталья, — произнёс он глухо, и голос у него дрогнул. — Может, я старый дурень, сам понимаю. Только больше молчать не могу. Люблю я тебя. Давно люблю. Ещё с тех пор, как ты сюда невестой прибегала. Грех, наверное, такие слова говорить, да только против сердца не пойдёшь.
Я в первую секунду словно окаменела. Внутри всё сжалось от страха. Полюбить человека, которого все вокруг считали мне почти свёкром, — это же какой позор, какие пересуды начнутся. Но тут же перед глазами всплыли последние месяцы: как он по ночам вставал, когда я сидела возле больной Валерии Сергеевны, и молча ставил передо мной кружку горячего чая; как вынес меня на руках с крыльца, когда я поскользнулась и подвернула ногу; как смотрел украдкой — бережно, тепло, без наглости. И тогда я вдруг поняла: во мне самой эти чувства жили уже давно, просто до этого я гнала их от себя.
