Марина резко присела перед сыном и осторожно повернула его так, чтобы свет падал прямо на синяк.
— Илья… — голос у нее сорвался, стал глухим и сиплым. — Милый, что это такое?
Мальчик сначала обернулся, посмотрел на ушибленное место, потом поднял глаза на мать. И выражение его лица мгновенно изменилось: еще миг назад он был обычным беззаботным ребенком, а теперь весь будто сжался внутри.
Глаза у него расширились, стали круглыми, испуганными, как у маленького совенка. Он потянулся к Марине, обвил ее шею руками и замер, прижавшись к ней всем телом.
— Сынок, — снова сказала она, крепче обнимая его и чувствуя, как собственное сердце начинает колотиться так, будто вот-вот вырвется из груди. — Илья, кто тебя так ударил? Папа? Нет, папа бы такого не сделал. Ты где-то упал? Тебя кто-то обидел?
— Бабушка.
Марина застыла. В горле словно сжался тугой узел. Она медленно вдохнула, изо всех сил удерживая себя от крика, чтобы не напугать ребенка еще сильнее.
— Расскажи мне, пожалуйста, — произнесла она как можно спокойнее. — Я не стану тебя ругать. Ты ни в чем не виноват. Просто скажи, что произошло.
Илья чуть отодвинулся, шмыгнул носом и опустил взгляд.
— Я тарелку разбил, — еле слышно выдохнул он. — Ну ту… красивую такую, с золотым краем. Я хотел взять пирожок, а она была вся масляная, скользкая. Выскользнула и упала. И разбилась. Прям на много-много кусочков.
— А потом что сделала бабушка?
— Она сначала стала вся красная, — пробормотал Илья. — Потом ушла в коридор. Я подумал, она сейчас плакать будет. А она вернулась с дедушкиным ремнем. Он такой толстый. И с большой бляхой.
Марину передернуло. Бляха. Если бы металлический край попал сильнее, могло бы не просто остаться пятно — могла быть рассеченная кожа.
— Она сказала лечь на диван, — голос мальчика стал странно ровным, почти безжизненным, будто он повторял чужие слова по памяти. — И сказала: «Если не будешь орать, быстрее закончу». Я не орал. Я терпел. Как разведчик.
Марине стало дурно. Перед глазами мгновенно возникла картина: субботний день, теплый дом, запах выпечки, солнце за окном.
Шестилетний ребенок случайно роняет тарелку. А взрослая женщина, мать ее мужа, вместо того чтобы взять веник и совок, идет за ремнем.
— Сколько раз она тебя ударила? — спросила Марина, хотя заранее боялась услышать ответ.
— Она сказала, что будет десять, — Илья наморщил лоб. — Но я после четырех сбился. А потом она еще два раза добавила, потому что я дернулся. Мне очень больно было.
— Сынок, — Марина попыталась улыбнуться, но лицо будто онемело и плохо слушалось. — Давай я сейчас тебя очень аккуратно помою, потом намажу мазью, и ты пойдешь смотреть мультики. Ладно? А я пока поговорю с папой.
— Только вы не ругайтесь, — тихо попросил Илья. — Бабушка сказала, если я кому-нибудь расскажу, она больше не позовет меня к себе и не подарит машинку на день рождения.
— И не нужно, — резко ответила Марина, не сумев смягчить голос. — Проживем без ее машинок.
Она вымыла сына так бережно, будто он был сделан из тонкого стекла, завернула в большое махровое полотенце и устроила на диване перед телевизором.
— Я скоро приду, хорошо?
Марина вышла на кухню. Дмитрий все еще сидел там с телефоном в руках. Но стоило ему увидеть ее лицо, как он сразу отложил гаджет в сторону.
За десять лет совместной жизни он уже научился различать оттенки ее состояния. Сейчас на ее лице было написано: «Не подходите, пока я не решу, кого первым убить».
— Марин, что случилось?
— Твоя мать, — каждое слово она произносила отдельно, жестко, будто вбивала гвозди, — в субботу выпорола Илью ремнем. Из-за разбитой тарелки. У него на попе синяк почти с мою ладонь.
Дмитрий резко побледнел. Он открыл рот, тут же закрыл его, а затем все-таки выдал самое нелепое, что мог сказать в эту секунду:
— А вдруг он просто упал? Ну дети же постоянно где-то ударяются, ходят в синяках…
— Ты сейчас серьезно предполагаешь, что он сам себя отстегал ремнем? — голос Марины сорвался и стал заметно выше.