— Ты сама слышишь, что несешь? Или у тебя уже автоматически сработал семейный инстинкт оправдывать своих? Дмитрий, там отпечаток пряжки! Твоя мать подняла руку на нашего сына. На семилетнего ребенка! Из-за какой-то тарелки, которую в любом магазине можно купить за двести гривен!
— Не ори, — попросил Дмитрий, тревожно покосившись в сторону двери. — Илья может услышать.
— А ты не вздумай прикрывать женщину, которая бьет детей!
— Да я ее не прикрываю! — он резко поднялся со стула и нервно прошелся по кухне. — Просто… нас с Виктором мама тоже так воспитывала. И ничего страшного, выросли же нормальными.
Марина посмотрела на него так, словно перед ней вдруг оказался совершенно чужой человек. В ее взгляде было сразу все: и ужас, и отвращение, и больное, горькое прозрение.
Потому что именно в этот момент до нее дошло: Дмитрий не пытается отшутиться и не преуменьшает случившееся из растерянности. Он на самом деле считает ремень допустимым способом воспитания.
— Нормальными, говоришь, выросли? — медленно, почти по слогам произнесла Марина. — Дмитрий, ты до сих пор боишься свою мать. Ты взрослый мужчина, но стоит ей позвонить — ты бросаешь все дела и мчишься выполнять ее просьбы. Когда она повышает голос, ты автоматически втягиваешь голову в плечи. Я раньше думала, что это просто такая черта характера. А теперь понимаю: это не характер. Это следы ее «воспитания».
— Не надо сейчас разводить психологию, — угрюмо бросил Дмитрий. — Если говорить по делу, да, мама перегнула. Я с ней поговорю.
— Поговоришь? — Марина коротко, зло рассмеялась. — Дмитрий, она избила ребенка. За такое не «разговаривают», за такое отвечают перед законом. Статья 156 Уголовного кодекса, если тебе интересно. Ненадлежащее исполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего, если оно связано с жестоким обращением. До трех лет лишения свободы.
— Ты что, с ума сошла? — в его голосе впервые прозвучал настоящий испуг. — Ты собираешься идти в полицию? На мою мать?
— Я собираюсь сделать так, чтобы она больше никогда не подошла к моему сыну. А заявление — это еще самый спокойный вариант. Потому что у меня есть и другой порыв: приехать к ней и ее же ремнем объяснить, каково это — когда тебя бьют. Но я, в отличие от нее, не стану опускаться до насилия.
— Марина, пожалуйста, успокойся. Давай просто… ну, какое-то время не будем оставлять Илью у нее одного. Или будем приходить вместе, — голос Дмитрия стал почти просительным. Он терпеть не мог женских криков и слез, они выбивали его из равновесия.
— Какое-то время? — Марина сжала пальцы так сильно, что ногти больно впились в кожу ладоней. — Запомни, Дмитрий. Я больше никогда — слышишь меня? Никогда — не оставлю Илью с твоей матерью. Ни на день. Ни на час. Даже на пять минут. Она искалечит ему душу. Тебя она уже искалечила, только ты не хочешь этого признавать.
Дмитрий умолк. Он опустил взгляд в пол, и Марина почти физически видела, как внутри него сталкиваются два чувства: застарелый страх перед матерью и привязанность к жене с сыном.
— Но она же бабушка, — наконец тихо произнес он. — Она его любит.
— Любит? — Марина окончательно сорвалась. Она шагнула к нему вплотную и заставила его встретиться с ней глазами. — Бить маленького ребенка ремнем — это любовь? Ты вообще понимаешь, что говоришь? Если бы я вчера пришла и сказала: «Дмитрий, я выпорола Илью за пролитый сок», — что бы ты сделал? Ответь мне. Что?
Дмитрий отвел глаза, и Марине стало все ясно без слов. Он бы ничего не сделал. Вздохнул бы, пожал плечами и пробормотал что-нибудь вроде: «Ну, ты же мать, тебе виднее». Потому что его именно так и приучили. Потому что насилие внутри семьи для него давно стало чем-то привычным, почти естественным.
— Знаешь что, — Марина выпрямилась, и голос ее стал ледяным. — Иди к сыну. Посмотри на эти синяки. Если хватит мужества — дотронься до них. А потом попробуй сказать мне в лицо, что твоя мать всего лишь перешла границы дозволенного.