Было так тихо, что стало слышно, как на балконе кот с упорством маньяка скребёт когтями пластиковую обшивку.
— Матвей, я же не это хотела сказать… — начала Валентина Сергеевна.
Но Матвей уже разошёлся. Дети вообще редко чувствуют, где взрослым удобнее остановиться.
— И ты нас не содержишь, — добавил он всё тем же честным голосом. — Это мы тебе деньги отправляем. Мама каждый месяц двадцатого числа переводит восемь тысяч гривен. У неё в телефоне так и написано: «мама, за квартиру». Я думал, ты в курсе.
— Валентина, — протянула Людмила Юрьевна медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Они тебе платят?
— Да это… на коммунальные, — быстро сказала свекровь.
— Восемь тысяч на коммунальные? — удивился Геннадий Павлович, который двенадцать лет руководил гаражным кооперативом и в платёжках понимал больше, чем многие бухгалтеры. — Валентина, ну ты хоть не перегибай. У нас трёхкомнатная, зимой вместе с отоплением выходит около трёх тысяч семисот.
— А мне ты говорила, что кормишь их за свой счёт, — голос Людмилы Юрьевны стал холоднее. — Мы ведь у них целый месяц жили. Целый месяц, Валентина. Я тебе на продукты тогда шесть тысяч гривен дала, помнишь? Ты Анастасии передала?
Повисла пауза.
— Я всё потратила на общий стол, — с достоинством произнесла Валентина Сергеевна, будто речь шла о благотворительном фонде.
Анастасия аккуратно поставила противень на подставку. Потом сняла прихватки и положила их рядом.
— Мне никто ничего не передавал, — сказала она спокойно, почти сухо. — Ни одной гривны.
И достала телефон.
Она правда не собиралась устраивать представление. У неё не было заранее подготовленной речи, не было плана мести. Были только усталость, хронический недосып и привычка хранить все платежи. Анастасия повернула экран к сидящим за столом и стала прокручивать историю переводов: двадцатое число, снова двадцатое, опять двадцатое. Список уходил назад — в прошлый год, потом в позапрошлый, потом ещё дальше. И двенадцать человек молча наблюдали, как эта лента никак не заканчивается.
— Восемь лет, — произнесла Анастасия. — Девяносто шесть переводов. Семьсот шестьдесят восемь тысяч гривен. Коммунальные мы оплачивали отдельно, все квитанции лежат в папке. Ремонт обошёлся в сто пятьдесят две тысячи, чеки тоже сохранены. Из вашего здесь остались диван, который нельзя было выбросить, стенка, к которой нельзя было прикасаться, и холодильник, который мы сдали на металлолом за триста двадцать гривен. Триста двадцать. Я всё посчитала. Хотя да, я же, конечно, просто целыми днями в интернете сижу.
Дмитрий не поднимал глаз от тарелки. Цветом он теперь мало отличался от той самой рыбы под морковью.
— Димочка, — жалобно позвала Валентина Сергеевна. — Ну скажи ей хоть что-нибудь.
Он наконец посмотрел вверх. Анастасия ждала этого момента девять лет. А если честно — уже давно перестала ждать.
— Мам, — тихо сказал Дмитрий, — зачем ты сказала, что нас содержишь?
— Я вас в рай пустила! — сорвалась Валентина Сергеевна. И её понесло, как всегда, когда под ногами начинала проваливаться почва. — Бесплатно пустила! Как родных! Квартиру дала, мебель оставила, а вы теперь мне каждую копейку считаете! Другие свекрови вообще на порог не пускают!
Решающим оказалось именно слово «бесплатно».
В воскресенье Анастасия позвонила знакомому юристу — Екатерине, с которой уже десять лет вела документы по её ФОП.
— Катя, скажи честно, ремонт как-то можно вернуть? Чеки у меня все есть.
— Договор аренды был?
— Конечно нет. Мы же «свои люди».
— Тогда никак, Настя. Это неотделимые улучшения в чужой квартире, сделанные без письменного разрешения собственника. Формально ты там жила без каких-либо прав: ни договора, ни регистрации. С точки зрения закона ты восемь лет просто гостила. По переводам тоже слабая история. Расписок нет, назначение платежа «мама, за квартиру» суд в аренду не превратит. Забудь. И съезжайте.
— Я примерно так и понимала, — ответила Анастасия. — Просто хотела услышать это вслух.
В понедельник Дмитрий договорился с соседом о грузовом бусе. Диван «Малютка» они тащили вдвоём с третьего этажа, без лифта, с остановками на каждой площадке. Стенку разобрали по частям, стеклянные дверцы перемотали скотчем, чтобы не разлетелись по дороге.
К дому Валентины Сергеевны подъехали уже ближе к вечеру. Позвонили в дверь. Открыл Алексей — в наушниках, с таким лицом, будто его выдернули из другой вселенной.
— Мам! — крикнул он куда-то вглубь квартиры. — Тут какую-то мебель привезли!
Валентина Сергеевна вышла в халате.
— Это ещё что такое?
— Твоё, мам, — сказал Дмитрий. — Ты же говорила: «я вас мебелью обставила». Вот мебель. Возвращаем обстановку. Спасибо.
— И куда я это поставлю?!
— Не знаю, — пожал плечами Дмитрий. — Тамарино ведь. Память.
Потом Анастасия вынула из сумки конверт, вложила его свекрови в ладонь и сверху мягко, но крепко прижала её пальцы.
— Восемь тысяч гривен. За этот месяц. Последний перевод. Вы сказали, что пустили нас в рай бесплатно. Больше мы вас обременять не будем.
Она положила на полку в прихожей ключ — тот самый, с брелоком в виде кота, который Матвей когда-то подарил ей на Восьмое марта.
— Замок мы не меняли, — добавила Анастасия. — Только оконные ручки. За свои деньги.
Они сняли двухкомнатную квартиру в Вишневом. Четырнадцать тысяч четыреста гривен плюс коммунальные, ремонт средний, балкон без остекления, Дмитрию до работы теперь добираться минут на двадцать дольше. В первую же ночь Анастасия проснулась в три часа от сна: будто кто-то возится ключом в замочной скважине. Она лежала в темноте, слушала тишину новой квартиры и вдруг поняла: если здесь кто-то и повернёт ключ, то это будет её собственный ключ.
Матвей получил отдельную комнату и сразу приклеил на дверь листок: «Стучите, пожалуйста».
Через полтора месяца Валентина Сергеевна приехала к ним сама. С большой дорожной сумкой.
— У меня стояк прорвало, — сообщила она прямо с порога. — Всё залило, будут менять трубы. Я у вас недельку перекантуюсь. Я одна, тихая, мешать не стану.
Анастасия внимательно посмотрела на сумку. С такими вещами на неделю не приезжают.
— Нет, — сказала она.
— Что?
— Нет, Валентина Сергеевна.