Денис тогда не стал ходить вокруг да около. Поставив пластиковый стаканчик с кофе на подоконник, он сказал почти буднично:
— Если тебе правда нужно понять, что творится у тебя дома, варианты есть. Ты же сам в этом варишься, Максим. Не мне тебе объяснять.
Максим только махнул рукой, будто разговор был глупостью. Однако спустя несколько дней всё-таки оформил заказ на крошечный диктофон с функцией автоматического включения. Получив посылку, он долго вертел устройство в пальцах, а потом спрятал его в комнате за комодом — в таком месте, куда Екатерина вряд ли заглянула бы.
Записи он слушал по вечерам. Сидел в машине под окнами, пока Полина укладывалась спать, и включал файлы один за другим.
Сначала там не было ничего, кроме обычной домашней жизни: поскрипывание пола, низкое урчание холодильника, приглушённый телевизор, чьи-то шаги, обрывки спокойных фраз. Всё это казалось почти нелепым — будто он подглядывает за собственным бытом со стороны.
Но на третий день из динамика раздался голос Натальи Сергеевны. Жёсткий, хрипловатый, злой. Она говорила без пауз, словно давно копила эти слова:
— Я всё равно тебя отсюда выживу! Не позволю тебе возле моего сына хозяйничать! Почему чай холодный? Я сказала — подогрей! Я просила рисовую кашу, а не манку! Безмозглая ты овца! Таблетки, небось, меняешь? Отравить решила?
Потом голос стал ниже, почти шёпотом, но от этого прозвучал ещё страшнее:
— Со света меня свести хотите… Все вы. Сговорились против меня.
Максим резко выключил запись и остался сидеть в темноте. За стеклом чернело окно подъезда, в салоне пахло резиной, пылью и бензином. Он не двигался минут двадцать, может, больше.
И только тогда до него дошло: на самом деле он искал не правду. Он хотел найти доказательство своим подозрениям. И нашёл — только совсем не там, где ожидал.
С Екатериной он поговорил без долгих вступлений.
— Я всё уладил, — сказал Максим. — Маму переводят в пансионат. Нормальное место, платное. Там врачи, уход, восстановление.
Екатерина замерла с ложкой в руке.
— Это дорого?
— Да.
— Мы же откладывали на ремонт.
— Ремонт никуда не денется.
Она внимательно посмотрела на него, будто пыталась понять, не передумает ли он через минуту.
— Ты точно решил? Потом не начнёшь жалеть?
Максим ответил не сразу. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы подобрать слова.
— Я хочу, чтобы ты наконец спала по ночам, — произнёс он. — Чтобы Полина не вскакивала от криков. И чтобы я возвращался домой, а не прятался на работе до последнего.
Екатерина опустила глаза.
— Хорошо, — тихо сказала она.
Пансионат находился на окраине города: светлое одноэтажное здание за зелёным забором, с аккуратными дорожками и соснами за окнами. В комнате стояла кровать с ортопедическим матрасом, рядом — тумбочка, над изголовьем — кнопка вызова медсестры.
Наталья Сергеевна огляделась и сразу поджала губы.
— Это тюрьма?
— Это реабилитационный пансионат, мам, — спокойно ответил Максим. — Здесь специалисты. Тебе помогут восстановиться.
— Запрёте меня тут и забудете.
— Тебя будут кормить, лечить и за тобой будут ухаживать, — сказал он ровно. — Всё то же, что делала Екатерина. Только теперь за деньги. И без ежедневных скандалов.
Мать отвернулась к окну.
— Ты всегда был таким, — пробормотала она. — Всё по-своему. Никого никогда не слушал.
— Иногда иначе нельзя, — негромко сказал Максим.
Коттедж на Шестой улице они вскоре сдали семье с двумя детьми и большим лабрадором. Люди оказались порядочные, платили вовремя, и этих денег как раз хватало, чтобы закрывать расходы на пансионат.
А в их двухкомнатной квартире в Виннице впервые за долгое время воцарилась тишина. Полина перестала просыпаться среди ночи. Екатерина уже за первую неделю выспалась так, будто возвращала себе месяцы недосыпа. Максим, открывая дверь вечером, больше не чувствовал тяжёлого, застоявшегося запаха, которым за последнее время пропитались стены.
Дом снова пах чаем, свежим хлебом и спокойствием. А тишина больше не пугала — она стала похожа на спасение.
Иногда Максим вспоминал о матери и не мог понять, что именно испытывает. Это не было ни злостью, ни жалостью. Скорее что-то вязкое, тяжёлое, без формы и названия. По воскресеньям он звонил ей, выслушивал минут десять одно и то же, обещал привезти внучку.
— Привози, — говорила Наталья Сергеевна в трубку. — Только эту свою, с рыбьими глазами, не бери. Ты же знаешь, как я на неё реагирую.
— Знаю, мам, — отвечал Максим и смотрел в окно, за которым уже ничего нельзя было разглядеть.