— И отдельной строкой просим суд обязать их освободить жильё. Судебный сбор — примерно три тысячи гривен. В таких спорах о выселении обычно привлекают прокурора. Если они не начнут специально затягивать процесс, месяца за три-четыре всё можно довести до решения.
— Они же сразу скажут: ребёнок, — тихо возразила она.
— Кристина прописана у матери, значит, место регистрации у неё имеется. У ребёнка право пользования жильём не возникает само по себе, оно связано с правами родителя. Если у матери такого права нет, то и у девочки оно не появляется.
— Валерия уверяет, что в школе требуют регистрацию. Мол, без неё Кристину не оставят учиться.
— Её уже приняли?
— С сентября ходит.
— Тогда никто её не отчислит только из-за отсутствия регистрации в вашей квартире. Такого основания просто нет. Документы могут спросить при поступлении, да и то не всегда. Вас сейчас запугивают.
— А если я замки сменю?
— Не делайте этого. Их вещи находятся внутри. Они напишут заявление, приедет полиция, и вам припишут самоуправство. Штраф там небольшой, но в суде этот эпизод потом обязательно всплывёт. А вам надо выглядеть безупречно. Действуйте через бумаги. Да, это долго, нудно, зато потом никто не сможет всё развернуть против вас.
Требование об освобождении квартиры Галина Олеговна набирала в диспетчерской, медленно тыкая в клавиши двумя пальцами. Надежда стояла рядом и строго подсказывала, где поставить запятую. Второй экземпляр Валерия подписывать наотрез отказалась, поэтому уже в понедельник Галина Олеговна пришла на почту с описью вложения и не отводила глаз, пока работница ставила на бланках штамп.
Тридцатого декабря собралась родня — как они сами сказали, «помирить». Тамара приехала электричкой, Руслан подвёз тётю Ларису. Расселись у Галины Олеговны на кухне и ели её же салат.
— Галюнь, ну зачем доводить до крайностей, — первой заговорила Тамара. — Подпиши ты им эту регистрацию. Что тебе, жалко? Они же не чужие люди.
— Мне не жалко, — спокойно ответила Галина Олеговна. — Только я хочу, чтобы вы сначала кое-что услышали.
Тот разговор она не записала — тогда просто не сообразила. Но за прошедший месяц прокрутила его в голове столько раз, что запомнила почти дословно. Она пересказывала негромко, глядя не на людей, а в узор на скатерти.
— «Она мягкая, в лицо отказать не сможет». «Ей пятьдесят шесть, детей нет, кому ей квартиру оставлять». «Позвони ей, надави, скажи, что мы семья, она на это ведётся». «Зарегистрируемся — а там пусть попробует нас выселить». «Ничего, привыкнет, она удобная».
Руслан опустил глаза в тарелку. Тётя Лариса почему-то принялась разглаживать край скатерти ладонью.
— Тамара, ты была на той линии. Скажи всем, что я сейчас выдумываю.
Тамара открыла рот, но слов не нашла. Потом губы у неё задрожали, и она заплакала. За весь вечер это оказалось единственным её честным поступком.
— Я ей говорила, что так нельзя, — пробормотала она в салфетку.
— Говорила, — согласилась Галина Олеговна. — А потом позвонила мне и стала давить.
Валерия сидела напряжённая, с прямой спиной и красными пятнами на лице.
— Ну отлично. Живи теперь одна. Этого ты и хотела.
— Я хотела только одного: чтобы моя квартира оставалась моей.
Они выехали восьмого января.
Перед этим была целая неделя не криков, а тяжёлого молчания и хлопающих дверок. Была Марина Юрьевна, которая встретила Галину Олеговну в лифте и сказала: «Галь, ты никого не слушай». Значит, у подъезда уже обсуждали. И действительно обсуждали: женщина из сорок пятой квартиры выгоняет зимой, прямо под праздник, мать с ребёнком на улицу. Звонила классная руководительница Кристины и очень деликатно расспрашивала, какая дома обстановка. Была ночь, когда Галина Олеговна так и не уснула и всё думала: а вдруг она правда жестокая? Ну пожили бы год, ну два — разве ей жалко?
А утром она поднималась, шла на кухню и видела своё кресло, задвинутое в угол и заваленное пакетами.
Вещи они вынесли за два часа. Приехал тот же фургон, что и в прошлый раз. Денис, стоя в дверях, сказал: «Удачи вам» — спокойно, без злости, будто выписывался из гостиницы. Валерия промолчала.
Кристина задержалась в прихожей. Стояла в курточке, с рюкзачком в виде божьей коровки за плечами.
— Тётя Галя, а мы ещё приедем?
— Кристина, — позвала Валерия с лестничной площадки.
— А ты будешь печь шарлотку?
— Кристина!
Девочка ещё мгновение постояла, потом ухватилась варежкой за лямку рюкзака и вышла. Дверь Галина Олеговна закрывала сама. Медленно, будто боялась лишнего звука.
Кресло она вернула на место в тот же день. Села в него и вдруг поняла, что за полгода успела отвыкнуть от собственной тишины. В квартире были слышны холодильник, лифт за стеной и вода у соседей.
На холодильнике остался рисунок: женщина в синем платье, жёлтые цветы и непропорционально большие руки. Внизу печатными буквами было выведено: «ТЁТЕ ГАЛЕ». Галина Олеговна взялась за магнит, подержала его пальцами — и отпустила.
В феврале она случайно столкнулась с ними возле школы: шла из аптеки и просто свернула привычной дорогой. Кристина заметила её первой, вся подалась вперёд, крикнула: «Тётя Галя!» — и бросилась к ней.
Валерия успела перехватить девочку за капюшон.
— Не подходите к ребёнку, — произнесла она ровным голосом, глядя куда-то мимо Галины Олеговны. — Кристина, идём.
И увела её. Девочка обернулась дважды.
Галина Олеговна дошла до дома, поднялась на четвёртый этаж и нарочно громко открыла дверь своим ключом — не прячась и не крадучись. Сняла пальто, поставила чайник. Потом достала муку, яйца и три яблока. Просто потому, что была суббота, а яблоки всё равно лежали без дела. Шарлотка получилась высокая, румяная, с хрустящей корочкой.
Около девяти раздался звонок. На пороге стояла Марина Юрьевна с собакой на поводке.
— Галь, у тебя пирогом пахнет на весь этаж.
— Заходи. Только чай сама наливай, у меня руки в муке.
Марина Юрьевна разулась, отстегнула поводок и прошла на кухню.