Дарья тогда лишь коротко усмехнулась. В последнее время она вообще всё чаще принимала решения без чужих подсказок: какую плитку положить, в какой оттенок покрасить стены, как дальше строить собственную жизнь. Без привычной оглядки. Без этого бесконечного внутреннего шёпота: «Антон так не сказал бы», «Антону это не понравится», «Антон лучше разбирается».
Она подняла уровень с подоконника, покрутила его в ладонях, словно проверяя не инструмент, а саму себя. Приложила к краю подоконника — пузырёк встал ровно по центру. Поднесла к дверному косяку — тоже без перекоса. Дарья вернула уровень на старую ткань и внезапно задумалась: успел ли Антон уже добраться до своей съёмной квартиры или всё ещё торчит где-то поблизости, пытаясь переварить случившееся? И самое важное — дошло ли до него хоть что-нибудь? Или он по-прежнему считает её неблагодарной, а себя — благородным спасителем, которого жестоко и несправедливо выставили за порог?
Это было почти смешно. И одновременно слегка щемило внутри — ведь когда-то она сама верила именно в такую картину мира. Думала, что без него не справится, не выдержит, не разберётся. А сейчас стояла посреди своей квартиры, где не осталось ни одной его вещи, и вместо пустоты чувствовала перед собой свободное пространство. Чистую страницу.
В проёме появился Марк. Он снова вернулся.
— Дарья Юрьевна, — тихо произнёс он, словно не хотел лишний раз тревожить её. — Там этот… бывший ваш. В машине сидит, возле подъезда. Не уезжает. Может, всё-таки полицию вызвать?
Дарья подошла к окну и осторожно выглянула наружу. Старая серебристая машина Антона стояла напротив входа в подъезд, одним колесом забравшись на тротуар. Дверца со стороны водителя была распахнута. Сам Антон сидел вполоборота, вытянув ноги наружу, и что-то быстро печатал в телефоне. Холодный свет экрана падал ему на лицо снизу, из-за чего черты казались резче, уставшими и гораздо старше, чем в её воспоминаниях.
Дарья уже собиралась отойти от окна. Хотела сказать Марку, что тот сам уедет, никуда не денется. Но в этот момент Антон вдруг поднял голову и посмотрел прямо на её окна. Прямо туда, где стояла она, хотя снизу наверняка различал только тёмный силуэт за стеклом.
И тогда Дарья поступила так, как сама от себя не ожидала.
Она спокойно подняла руку и помахала ему. Без злости. Без издёвки. Без желания добить. Просто помахала — так прощаются с соседом, который надолго уезжает, или с человеком, чья дорога теперь больше не пересекается с твоей.
Антон застыл. Рука с телефоном так и повисла в воздухе. Потом он резко втянул ноги в салон, захлопнул дверцу, и мотор завёлся с неприятным металлическим скрежетом. Ещё через минуту машина дёрнулась с места, вырулила со двора и, неловко вильнув на повороте, скрылась из виду.
— Ну вот, — сказала Дарья, отходя от окна. — Уехал сам.
Она взяла со стола карандаш и на оборванном куске старых обоев быстро наметила, где в гостиной будут розетки. В той самой комнате, которую Антон когда-то упрямо называл «своей». Дарья дорисовала ещё две точки. Потом немного подумала и добавила третью — прямо под телевизор.
Теперь эта комната будет принадлежать ей.
И вся квартира тоже будет её. Каждый гвоздь, каждая плитка, каждая новая стена и каждый сантиметр свежего ремонта. Больше никто не войдёт сюда с рулеткой и уровнем, чтобы снисходительно объявить, будто всё сделано неправильно. Потому что правильно — это не так, как решил кто-то другой. Правильно — это так, как нужно ей.