После этого совещание уже не вернулось в привычное русло. Повестку никто даже не попытался продолжить. Люди поднимались со стульев молча, выходили по одному и расходились по кабинетам без обычных шуток, без шороха разговоров у кофемашины, без осторожных пересудов в коридоре.
Я вернулась за свой стол и долго смотрела на собственные руки. Пальцы дрожали — совсем мелко, почти незаметно, как после многочасовой дороги, когда тело ещё помнит напряжение руля. Я развернула ладони вниз и прижала их к столешнице. Дерево оказалось холодным и гладким. Родным до странности. Тринадцать лет я сидела за этим столом. Пять последних месяцев — терпела унижения. Четырнадцать часов работы отправились в корзину. Девяносто четыре процента чужой подписи легли поверх моего труда красной полосой. Всё это по-прежнему стояло перед глазами, и вдох получался неглубоким, будто грудь не до конца отпускало.
За перегородкой мягко загудел кондиционер. На столе ожил телефон. Сообщение от сына: «Мам, я сегодня задержусь в универе. Ужинай без меня».
Самая обычная фраза. Простая жизнь: работа, ипотека, сын, ужин на двоих, почта по вечерам.
Только впервые за пять месяцев мысль о завтрашнем рабочем дне не сдавила меня изнутри тяжёлым комом.
В понедельник Игорь Владимирович в офисе не появился. Во вторник его тоже не было. Секретарь Андрея Михайловича сказала коротко: больничный.
А в среду меня попросили зайти к генеральному.
— Наталья Сергеевна, садитесь, пожалуйста.
Андрей Михайлович сидел за своим массивным столом. Перед ним лежали распечатанные листы, и я сразу поняла, что это такое. Два отчёта. И тот самый скриншот с процентом совпадения.
— Мне это переслали, — сказал он, не поднимая голоса. — Если честно, переслала уже половина отдела. Объясните мне, что произошло.
Я рассказала всё по порядку. Без лишних эмоций. С датами, названиями файлов, количеством часов и цифрами. Сорок часов на аналитическую таблицу. Три отчёта, которые за пять месяцев оказывались под чужим именем. Девяносто четыре процента совпадений в последнем документе.
Андрей Михайлович слушал молча. Ни разу не перебил. Только в конце откинулся на спинку кресла и спросил:
— Почему вы не обратились ко мне раньше?
— Я обращалась, — ответила я. — В марте. Писала вам о методике анализа. Вы тогда ответили, что все вопросы нужно решать через Игоря Владимировича.
Он снял очки и аккуратно положил их рядом с распечатками. Некоторое время молчал.
— Будет служебная проверка, — произнёс наконец. — До её завершения работайте как обычно.
— А Игорь Владимирович?
— Это уже моя зона ответственности, Наталья Сергеевна.
Я поднялась, дошла до двери, но остановилась и обернулась.
— Андрей Михайлович, можно ещё один вопрос?
— Да.
— Тот отчёт, который он разорвал при восемнадцати сотрудниках, вы читали?
— Пока нет.
— Прочитайте. У меня сохранилась копия.
Вечером, когда я вышла на парковку, ко мне подошла Оксана.
— Наталья, ты ненормальная, — сказала она. — Но в самом лучшем смысле этого слова.
— Или в худшем, — ответила я. — Это ещё как посмотреть.
— Полотдела теперь считает тебя героиней.
— А остальные?
Оксана не сразу нашлась с ответом. Отвела взгляд, потом всё-таки сказала:
— Остальные шепчутся, что ты выставила начальника перед всеми. Что надо было идти к генеральному, а не устраивать такое… — она замялась, подбирая выражение, — публичное выступление.
— Я ходила к генеральному. Ещё в марте. Он отправил меня обратно к Игорю Владимировичу.
— Я знаю, — тихо сказала Оксана. — Но они-то этого не знают.
Мы стояли между машинами, а майское солнце уже опускалось за крышу торгового центра напротив. Я достала ключи, сжала их в ладони. Обычный вечер после рабочего дня. Только где-то внутри ныло — не резко, не больно, но упрямо. Может, это была тревога перед тем, что случится дальше. А может, облегчение оттого, что завтрашнее утро наступит уже без красной цифры девяносто четыре поверх моей работы.
Минуло три недели.
Игорь Владимирович вышел с больничного, но в наш отдел больше не заходил. Говорили, проверка обнаружила ещё два похожих эпизода — и касались они не только моих материалов. Ходили слухи, что ему предложили написать заявление по собственному желанию. Он якобы пока раздумывает.
Впрочем, может, никто ему ничего и не предлагал. Может, Андрей Михайлович решит оставить его на месте. Игорь ведь показывал результаты. Пусть не свои — но результаты.
Я продолжала каждое утро приходить на работу. Поднималась в шесть тридцать, заваривала чай, сорок минут ехала на маршрутке. Составляла таблицы, писала выводы, отправляла отчёты. Платила ипотеку — двадцать три тысячи гривен, как и раньше. Готовила ужин. Проверяла почту. Жила обычной жизнью.
Только люди вокруг стали другими. Или, может, я наконец начала замечать, кто есть кто.
Одна половина коллег здоровалась со мной теплее прежнего. Роман из логистики на прошлой неделе принёс мне кофе из автомата — просто так, без просьб и повода. Другая половина кивала быстро, почти незаметно, словно боялась, что кто-то увидит этот знак вежливости. Будто рядом со мной можно было заразиться неприятностями.
В корпоративном чате однажды появилось сообщение: «Речкина устроила начальнику публичный разнос — отличный пример для отдела». Почти сразу кто-то ответил: «А присваивать чужие отчёты — это какой пример?» Через час ветку удалили. Но я успела всё прочитать.
Вечером сын спросил:
— Мам, у тебя на работе проблемы?
— Нет, — сказала я. — Скорее наоборот.
Он посмотрел внимательно. Понял, что я сказала не всё, но расспрашивать не стал.
Я не знала, чем закончится проверка. Не знала, уволят Игоря Владимировича или оставят. Не знала, простит ли мне Андрей Михайлович то, что я не пришла снова тихо в кабинет, а вывела документы на экран перед восемнадцатью сотрудниками.
Но одно я знала точно: мой отчёт принадлежал мне. С моей датой. С моим именем. С моей случайной опечаткой на четырнадцатой странице.
Я проработала в этой компании тринадцать лет. Он появился здесь всего пять месяцев назад.
Так кого из нас уберут первым?