Тогда всё тоже сводилось к обещанию «наглотаться таблеток». Разумеется, ничего подобного она не сделала. Но на Артёма такие угрозы действовали безотказно.
С детства его воспитывали так, будто он обязан отвечать за чужие слёзы, обиды и неудачи. Особенно — за материнские.
— Мам, пожалуйста, не говори так, — голос у Артёма дрогнул. — Мы… мы что-нибудь решим.
Мария очень медленно повернула к нему голову. В её взгляде не осталось ни растерянности, ни мягкости.
— Что именно мы решим? — произнесла она холодно.
Артём посмотрел на неё почти с мольбой. Телефон всё ещё был прижат к уху. Он поспешно бросил в трубку:
— Мам, я позже наберу.
И отключился.
В пустой квартире на Садовой повисла тишина. Лишь старый фикус у окна чуть шелестел листьями от сквозняка.
— Маш… — Артём опустился на подоконник и ссутулился. — Она ведь уже пожилая. Ей страшно. Она несчастная.
— И это даёт ей право давить на нас угрозами самоубийства? — Мария говорила ровно, но в каждом слове звенел металл. — Артём, я люблю тебя. И Егора люблю больше жизни. Я семь лет была с тобой честной женой. Но я не позволю твоим родственникам распоряжаться тем, что принадлежит моей семье. Если ты сейчас выберешь сторону матери…
— Я никого не выбираю, — он поднял глаза. — Просто они мои родители. Я не могу сделать вид, что их нет.
— Никто и не предлагает бросать их в беде, — Мария подошла ближе, села рядом и накрыла его ладонь своей. — У них есть пенсия. Ты можешь помогать им деньгами. Можешь поискать им другое жильё, скромнее и дешевле. Но не за счёт моей квартиры. И не за счёт спокойствия моих родителей. Они, между прочим, тоже не молодеют и тоже заслуживают уважения.
Артём помолчал, потом тихо спросил:
— А твои родители что скажут?
— Я сама с ними поговорю, — ответила Мария. — И знаю, что они скажут: «Нет». Потому что у твоей матери было достаточно времени, чтобы наладить со мной нормальные отношения. Она сама не захотела.
В тот же вечер, когда Егор уже заснул в их новой квартире, Мария набрала родителей.
Отец, Владимир, бывший военный, выслушал её без единого перебивания. Мать, Ирина, внешне мягкая и спокойная, но с характером куда твёрже стали, задала всего один вопрос:
— Ты для себя уже всё решила, доченька?
— Да, решила.
— Тогда не отступай, — сказала Ирина. — И Артёма не грызи. Ему сейчас тяжело, он между вами и своими родителями. Но квартиру не отдавайте. Ни при каких обстоятельствах.
Спустя два дня Оксана написала в семейный чат длинное сообщение: «Теперь понятно, кто родня, а кто просто посторонние люди. Спасибо тебе, Мария, за урок. Больше на вашу помощь рассчитывать не будем. Артём, ты сделал свой выбор. Мама каждый день плачет. Тебе хорошо?»
Мария перечитала сообщение, устало выдохнула, заблокировала номер золовки и вышла из чата.
Артём тоже ничего не ответил. Только поздно вечером, когда они лежали в темноте спальни, он крепче обнял Марию и тихо произнёс:
— Я сегодня говорил с отцом. Он сказал: «Сын, мы с матерью сами справимся. А вы живите своей семьёй».
Мария повернулась к нему и прижалась лицом к его плечу.
— А твоя мама?
— Мама… — Артём тяжело вздохнул. — Пока молчит. Вернее, не разговаривает со мной. Сказала, что я предатель. Но знаешь… кажется, впервые я не чувствую себя виноватым до конца. Я ведь правда ничего такого ей не должен. Я звоню им, приезжаю, помогаю, чем могу. Но раздавать чужие квартиры я не обязан.
Мария не стала отвечать. Она просто лежала рядом, слушала, как за стеной беспокойно ворочается во сне Егор, и думала о том, что самая сложная любовь — та, в которой приходится учиться произносить твёрдое «нет».
И ещё о том, что иногда семью можно сохранить только тогда, когда ясно показываешь границу: здесь — твоё, а дальше начинается чужое.
Квартира на Садовой так и осталась пустовать. Мария установила там датчики движения, сменила замки и закрывала дверь на три оборота.
Иногда по выходным она приезжала туда одна — с книгой, без спешки. Садилась на той самой кухне, заваривала чай и слушала тишину, которая теперь принадлежала только ей.