Остаток дня потянулся каким-то нереальным, почти стеклянным временем. Мария бродила по квартире осторожно, словно оказалась не в будущем доме, а в тихом зале чужой памяти. Она касалась обоев, проводила пальцами по дверным косякам, заглядывала в шкафы, будто всё ещё боялась, что сейчас кто-нибудь войдёт и скажет: ошибка, это не вам.
В одном из шкафов она обнаружила платье Ольги. То ли забытое случайно, то ли оставленное нарочно. Синее, с аккуратными белыми пуговицами. Мария сняла его с плечиков и прижала к лицу. От ткани пахло духами и едва уловимым табачным дымом. Ольга уже три года как не курила, но этот запах, упрямый и тонкий, успел когда-то въесться в вещи и теперь не желал исчезать.
В ванной на полочке лежали два полотенца: одно большое, взрослое, второе маленькое, с утятами. Под раковиной, в выдвижном ящике, нашлись запасные куски мыла и бутылочка шампуня. Детского. Клубничного. Мария долго смотрела на неё, чувствуя, как снова сжимается горло. Ольга помнила, что София обожает именно клубничный запах.
На дверце холодильника, прижатая магнитом в виде кота, висела записка: «Максим, мастер. 8-903-…» А ниже другой рукой, торопливо: «Не забыть полить Бориса».
Мария нашла Бориса на подоконнике. Им оказался круглый зелёный кактус с одной длинной колючкой, торчащей вверх, будто антенна. Она принесла немного воды и полила его. Кактусу, кажется, было совершенно безразлично, кто теперь живёт в этой квартире. Ему требовалось совсем немного — глоток воды раз в пару недель. Для жизни, выходило, иногда и этого хватает.
К вечеру Мария уложила Софию на новую кровать и взяла с полки книгу. «Карлсон». Старенькое издание, с потёртыми углами и мягкими от времени страницами. На первой странице детским неровным почерком было написано: «Ольга В., 2 “Б”».
— Мам, почитай, — попросила София, устраиваясь поудобнее.
Мария раскрыла книгу. Первые фразы дались ей с трудом — голос предательски дрожал, цеплялся за слова. Но понемногу чтение выровнялось, стало спокойнее. София слушала, крепко прижимая к себе жёлтого зайца. Глаза у неё были широко раскрыты — серьёзные, внимательные, почти взрослые.
За окном сгущались сумерки. Уличный фонарь вспыхнул и нарисовал на стене косой жёлтый прямоугольник. Жёлтый. Софииный цвет.
Когда дочь наконец уснула, Мария тихо выбралась из комнаты и прошла на кухню. Остановилась перед мольбертом. Долго смотрела на него, потом провела ладонью по деревянной стойке. Дерево было гладким, чуть тёплым, с лёгким смолистым запахом сосны.
Она выдвинула ящик с красками, достала один тюбик. Кадмий жёлтый. Покрутила его в пальцах, посмотрела на надпись и аккуратно вернула обратно.
Не сегодня. Сегодня внутри было слишком много всего. Руки ещё помнили дрожь.
Но завтра — да.
Мария опустилась на стул, взяла телефон и набрала номер Ольги. Один гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Она закрыла глаза и слушала их так, как слушают стук сердца: боясь, что он внезапно оборвётся.
На пятом гудке в трубке щёлкнуло.
— Ну что, добралась?
Голос был сиплым, усталым, будто выцветшим. Но он был живой. Живой. Мария вцепилась в него всем существом, как утопающий хватается за поручень.
— Оля…
— Только не начинай реветь.
— Я не реву.
— Конечно. А носом ты шмыгаешь от радости жизни. Ну? Как тебе?
Мария попыталась ответить, но нужные слова куда-то исчезли. В голове толпились обрывки фраз, неуклюжие, маленькие, бесполезные. Разве можно объяснить человеку, что он взял и переставил всю твою жизнь на другое место? Чем это вообще измерить?
— Мольберт, Оля…
— Не шатается? Там, кажется, пол у окна немного косой. Мастер ворчал.
Мария то ли засмеялась, то ли всхлипнула. Получился странный влажный звук, совсем не похожий на нормальный смех.
— Стоит ровно.
— Вот и прекрасно. Краски нашла?
— Нашла.
— Они, между прочим, хорошие. Продавщица в магазине чуть мне целую лекцию не устроила. Я стояла, кивала и изображала человека, который всё понимает.
Наступила пауза. Мария слышала дыхание Ольги — ровное, негромкое. От этого почему-то стало чуть спокойнее.
— Оля… диагноз…
— Не сейчас, — сразу перебила та. — Потом поговорим. Я лечусь. Алексей Михайлович говорит, что всё идёт нормально. Он, кстати, страшный зануда. Значит, врач отличный.
— Я приеду к тебе.
— Нет. Мария, я серьёзно. Не надо. Живи там. Рисуй. Софией занимайся. Приедешь, когда я скажу. Я сама позову. Обещаю.
Ольга, которая никогда не бросалась обещаниями, произнесла это слово. «Обещаю». Мария прижала телефон к уху так сильно, что заныла скула.
— София спрашивала, вернёшься ли ты.
— А ты что ответила?
— Что ты сама обещала.
В трубке на секунду стало тихо.
— Правильно ответила, — наконец сказала Ольга. — Маш… ты там Бориса не забывай. Он теперь один, бедолага. Только не залей его, он всё-таки кактус, а не рисовая плантация.
— Хорошо.
— И рисуй. Слышишь меня? Каждый день. Хоть пять минут, но рисуй. Потом пришлёшь, я буду придираться. Ты же знаешь, характер у меня мерзкий.
— Ничего он не мерзкий.
— Мерзкий. Просто я умело притворяюсь приличным человеком. Ладно, мне пора. Уколы, таблетки и прочие развлечения. Софию поцелуй в макушку. И тебя тоже. Только никому не рассказывай, у меня репутация.
— Оля…
— Что?
Мария хотела сказать «спасибо», но вовремя поняла: слово слишком маленькое. Оно не накрывает даже края того, что сделала Ольга. Всё равно что пытаться вычерпать море чайной ложкой.
— У тебя глаз, — вдруг сказала она.
Сама не поняла, почему именно это. Но Ольга поняла сразу.
— Это у тебя глаз, художница. А я так, организатор процесса. Всё, отбой. Пока.
Связь оборвалась короткими гудками.
Мария медленно положила телефон на стол и ещё какое-то время сидела неподвижно. Потом поднялась и снова подошла к мольберту. Ладонью коснулась белого листа акварельной бумаги. Он был шероховатым, зернистым, почти живым.
За стеной негромко тикали часы, которых раньше здесь не было. Наверное, тоже Ольгина задумка. Тик-так. Тик-так. Ровно, спокойно, уверенно. Так звучит дом, когда в нём больше не страшно.
Мария погасила свет на кухне и вернулась к Софии. Легла рядом с ней на новую кровать, застеленную голубым покрывалом. От ткани пахло чистотой и немного лавандой. София во сне повернулась, уткнулась носом в мамино плечо. Между ними лежал жёлтый заяц.
Сквозь занавеску просачивался свет фонаря. Жёлтая полоса медленно скользила по стене, чуть дрожала, когда за окном раскачивалась ветка. Было тихо. Тепло. Не было ни Виктора Павловича, ни телевизора за стеной, ни чужих запахов из общего коридора. Только дыхание дочери, мерное тиканье часов и где-то далеко, через всю страну, хриплый голос, произнёсший: «Обещаю».
Мария закрыла глаза.
Проснулась она рано. София ещё спала, свернувшись клубком под одеялом. За окном стояла серая предрассветная мгла — неуверенная, мартовская, робкая. Мария осторожно поднялась, босиком прошла на кухню и поставила чайник.
Пока вода нагревалась, она стояла перед мольбертом и смотрела на чистый лист. Белый — как первый снег. Как нетронутая страница. Как то самое место, с которого можно начать заново.
Руки больше не тряслись.
Мария открыла ящик, выбрала кисть. Круглую, колонковую, с длинным мягким ворсом. Налила воду в стакан. Выдавила на палитру маленькую каплю жёлтого кадмия.
Первый мазок вышел неуверенным, неровным. Второй лёг уже смелее. А третий был настоящим.
Чайник вскипел и щёлкнул. Кактус Борис стоял на подоконнике и смотрел на Марию своей единственной длинной колючкой, поднятой вверх, словно восклицательный знак.
Из комнаты донёсся шорох, потом тихое шлёпанье босых ног.
— Мам, ты рисуешь?!
Мария обернулась. В дверях кухни стояла София — сонная, с жёлтым зайцем в руках и отпечатком подушки на щеке. Рыжие кудри смешно торчали во все стороны.
— Рисую, — ответила Мария.
И это была правда.