После вмешательства Веры Павловны Андрей наконец перестал шуметь. Он ещё немного потоптался на площадке, потом с грохотом подхватил чемоданы и ушёл, хлопнув дверью подъезда так, будто этим мог что-то доказать.
А вот тот самый халат Марина выбрасывать не стала. Она включила машинку, аккуратно его выстирала, высушила на балконе, сложила ровным прямоугольником и убрала в нарядный подарочный пакет с золотыми звёздами — кажется, он остался после чьего-то дня рождения. Туда же отправились тапочки, бритва, шампунь, заколка-краб и маленькая косметичка, которую Марина позже обнаружила за унитазом.
В субботу она села на маршрутку и поехала в Черкассы, к свекрови.
— Марина! — Раиса Николаевна распахнула дверь, вся домашняя, в переднике и с довольным лицом. — А я как раз пирог в духовку поставила! Заходи скорее. А Андрей где?
— Андрей теперь у вас, Раиса Николаевна. С сегодняшнего дня.
На лице свекрови тут же появилось выражение человека, который заранее решил ничего не понимать и ни во что не вмешиваться.
— Ну что ты сразу… Поссорились, бывает. Семья без этого не живёт. Главное, не горячись, вы оба характерные.
— Я совершенно спокойна. — Марина протянула ей пакет. — Вот. Это вещи вашей будущей невестки. Она оставила их у меня дома. Передайте, пожалуйста. Адреса её я не знаю.
Раиса Николаевна взяла пакет почти автоматически. Заглянула внутрь. И, будто нарочно, первым делом вытащила именно тапочки — розовые, пушистые, с помпонами.
— Это чьи ещё?
— Не мои, — ровно ответила Марина. — У меня тридцать девятый размер.
Свекровь застыла на пороге с этими тапочками в руках. Из кухни тянуло тёплым запахом капустного пирога, за стеной у соседей надрывался телевизор, а в прихожей повисла такая тишина, что слышно было, как щёлкают часы.
— Марин, — наконец произнесла Раиса Николаевна уже другим голосом. — Ну мужчины… они же все… Ты пойми, ему сорок три. У них в этом возрасте будто крышу сносит. Перебесится.
— Пусть бесится сколько хочет. Только не в моей спальне.
— А ты сама-то как жить собираешься?
— Справлюсь, — сказала Марина. — Двенадцать лет ипотеку вытягивала, как-нибудь вытяну и без него.
Она уже спускалась по лестнице, когда сверху донеслось растерянное:
— Мариночка! А пирог?
— Спасибо, Раиса Николаевна. Я теперь сладкое не очень ем.
Юрист Галина Викторовна оказалась женщиной лет шестидесяти, с прямой спиной, строгим взглядом и голосом завуча, от которого хотелось немедленно сесть ровно и достать дневник. Она разложила Маринины документы по столу, минут двадцать молча их изучала, перекладывая листы в одну стопку, потом сняла очки.
— Вы, женщина, редкий экземпляр.
— Это как понимать?
— Буквально. Обычно ко мне приходят с мутной фотографией паспорта в телефоне и верой в чудо. А вы принесли банковские документы за две тысячи четырнадцатый год. — Она постучала ногтем по выписке. — Деньги по наследству — ваше личное имущество. Если они пошли на покупку квартиры, будем требовать признания неравных долей. Чудес обещать не стану: суд есть суд. Но позиция у нас хорошая. Насколько понимаю, супруг уже рассчитывает на половину?
— Он уже делит мебель. Присылает списки в мессенджер: диван, телевизор, мультиварка.
— Пусть шлёт, — почти ласково сказала Галина Викторовна. — У них это отдельная стадия. Что-то вроде торга у умирающих. И ещё вопрос. Вы беременны?
— Да.
— В суде скажем. А мужу пока ни слова.
— Почему?
Галина Викторовна посмотрела на неё поверх очков.
— Потому что, узнав, он явится не мириться. Он придёт приходить в себя. И вам после этого станет намного тяжелее.
Через неделю у Марины зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Она ответила, и в трубке послышался старческий, чуть дребезжащий, но до боли знакомый голос:
— Мариночка? Это Лариса Юрьевна. Только не бросай трубку, я быстро.
Марина опустилась на ближайший стул, хотя до этого стояла посреди комнаты.
Лариса Юрьевна когда-то вела керамику в мастерской на Подоле, в полуподвальном помещении, куда Марина ходила семь лет подряд: сперва ученицей художественного училища, потом помощницей, а после — просто потому, что не могла перестать туда приходить. Там она лепила и расписывала посуду: тарелки, чашки, кувшины с кобальтовыми завитками. В двадцать два года Марина была уверена, что однажды у неё появится своя крошечная мастерская — непременно с окном во двор и обязательно с котом.
Потом Андрей сказал:
«Марин, ну сколько можно в этой глине возиться? Квартиру на что покупать будем?»
Как раз тогда в строительной фирме освободилось место в отделе закупок. Оклад, официальная зарплата, справка о доходах для банка — всё как надо. И Марина пошла. Семнадцать лет она считала унитазы, керамогранит, смесители и раковины. В этом даже была какая-то злая насмешка: всю жизнь рядом с керамикой, только совсем не с той.
— Лариса Юрьевна, вы живы! — вырвалось у Марины, и она в ту же секунду ужаснулась собственным словам.
— Жива, жива, — рассмеялась та. — Мне восемьдесят один, деточка, я к таким формулировкам уже философски отношусь. Звоню вот зачем. Мастерскую закрываю. Печь продаю, стеллажи раздаю. И тут у меня коробки с ученическими работами стоят, всех обзваниваю. Приезжай, забери своё. Выбросить не могу, рука не поднимается, а места больше нет.
В мастерской пахло точно так же, как раньше: влажной глиной, пылью, слабым керосиновым духом и старым деревом. Марина вошла, остановилась у порога — и вдруг почувствовала, что ноги стали мягкими, будто ватными.
— Ну что застыла? Проходи. Вон твоя коробка, видишь? «Марина С.» подписано.
В коробке лежала тарелка с неровными яблоками, нарисованными слишком толстой кистью. Кувшин с отколотым, потом кое-как приклеенным носиком. Три тяжёлые чашки, похожие на посуду из детского сада. А на самом дне оказался тетрадный лист, сложенный вчетверо.
Марина развернула его.
Почерк был её собственный — круглый, девчачий, с завитушками на хвостиках букв:
«Лариса Юрьевна, я ухожу на два года. Максимум на три. Заработаю на квартиру и обязательно вернусь. Честное слово. Марина. Апрель 2009».
Она смотрела на эту записку и никак не могла вспомнить, как писала её. Ни момента, ни настроения, ни самой себя тогдашней — ничего. Словно кто-то аккуратно вырезал этот кусок из памяти.
— Так почему же не вернулась? — спросила Лариса Юрьевна, не оборачиваясь, перебирая что-то на стеллаже.
— Ипотека, — ответила Марина.
— Закрыла?
— Закрыла. Две недели назад.
Старуха всё-таки повернулась. Смотрела долго, внимательно, и глаза у неё при этом были совсем молодыми.
— Ну вот, — сказала она наконец. — Значит, я тебе вовремя позвонила.
Печь Марина купила. На свои деньги: сняла часть с той самой заначки «на отпуск в Турцию», которую они с Андреем откладывали три года и всё никак не могли довести до нужной суммы. Печь была старая, немецкая, тяжеленная, как чужой грех. Грузчики, занося её, уронили агрегат на лестничной площадке и содрали краску с перил.
Стеллажи Лариса Юрьевна отдала бесплатно.
Помещение Марина нашла в Житомире, в двадцати минутах ходьбы от дома: полуподвал на сорок квадратов, девятнадцать тысяч гривен в месяц. И — главное — с окном во двор.
Кота она заводить не стала. Пока решила, что кот — это уже слишком.
Первая чашка вышла похожей на пепельницу, которая когда-то мечтала стать чем-то прекрасным. Вторая дала трещину ещё во время сушки. Третья развалилась в печи, и один осколок выбил кусок из внутренней стенки. Марина села прямо на пол посреди полуподвала, среди глиняных обломков, на двенадцатой неделе беременности, уже без работы — заявление она написала в мае, — и разрыдалась так, как не плакала даже из-за тех розовых тапочек.
Потом она вытерла лицо рукавом, поднялась и взяла новый ком глины.
К августу руки снова начали слушаться, формы стали увереннее, глаз — точнее, и однажды Марина впервые решилась сфотографировать свои удачные чашки.