Снимки она выложила в две местные группы: «Житомир. Соседи» и «Керамика ручной работы, Киев». Первую чашку у неё забрала женщина из соседнего подъезда. Заплатила триста шестьдесят гривен, долго вертела покупку в руках, а потом спросила:
— Ой, а такую же можно, только голубую? Свекрови на день рождения хочу.
И Марина вдруг поняла: кажется, это и есть заказ.
В сентябре её пригласили на парковую ярмарку. День выдался мокрый, холодный, с мелким дождём, который будто висел в воздухе. Марина стояла за складным столиком, куталась в куртку, грела пальцы о термос и до вечера распродала изделий почти на четыре тысячи четыреста гривен.
Уже под закрытие к её столику подошёл мужчина лет тридцати, в вязаной шапке. Он взял одну кружку, покрутил, провёл большим пальцем по неровному краю и спросил:
— Сорок таких сможете сделать? У нас кофейня на проспекте Леси Украинки открывается.
— Смогу, — ответила Марина.
На тот момент у неё была одна печь, восемь готовых кружек и почти никакого понимания, как она это выполнит.
Но она выполнила.
Спала урывками, часа по четыре. Ела на ходу, иногда прямо стоя возле стола. Чем больше становился живот, тем сложнее было сидеть за кругом, и к концу срока она подкладывала под него подушку, чтобы хоть как-то удерживать удобное положение. Дарья сначала ругалась на неё страшными словами, потом приезжала с пакетом пирожков, молча садилась рядом и начинала шлифовать донышки.
Андрей появился в мастерской в последних числах октября.
Он вошёл в тот момент, когда Марина работала за гончарным кругом. На ней был фартук, волосы стянуты резинкой, руки до самых локтей покрыты жидкой глиной. В помещении пахло влажной землёй, из старенького радио тихо тянулась какая-то песня. Марина подняла глаза — и даже не попыталась встать.
Андрей смотрел не на неё. На живот.
— Мать сказала, — выдавил он сипло. — Видела тебя в консультации.
— Значит, видела.
— Марин… — Он шагнул было ближе, но сразу остановился: весь пол был заставлен досками, на которых подсыхали тарелки, и поставить ногу было почти некуда. — Марин, это… это мой?
— Твой, — спокойно сказала она.
— И ты молчала?!
— Я собиралась сказать в пятницу. — Марина медленно вытерла ладони о фартук. — А в среду вернулась домой и увидела тапочки.
Андрей раскрыл рот, будто хотел сразу что-то возразить, но слов не нашлось. Он снова его закрыл, провёл ладонью по лицу, и Марина неожиданно заметила, как сильно он изменился. Даже не за эти месяцы — будто в одно мгновение. Щёки обвисли, свитер сидел на нём бесформенно, у висков седины оказалось больше, чем она помнила.
— Марин, у меня есть право, — сказал он наконец. — Это мой ребёнок.
— Есть. Алименты — вещь правильная. Реквизиты я тебе отправлю.
— Да при чём тут алименты! — вдруг сорвался он так громко, что на полке дрогнули чашки. — Я о том, что я отец! Мы четыре года… врачи, анализы, эти бесконечные кабинеты… Ты помнишь, как мы по врачам ходили?
— Помню, Андрей. — Она кивнула. — Я вообще всё помню. И как ты приносил мне мандарины, потому что не знал, чем помочь и что сказать, тоже помню. Это было хорошо. По-человечески.
— Ну вот… тогда…
— И то, как в шкафу мои кофты оказались сдвинуты чужими руками, я тоже помню, — перебила она. — Знаешь, хуже всего был даже не халат. И не тапочки. А именно кофты.
Он замолчал.
— Я вернусь, — произнёс Андрей через несколько секунд. — Марин, я всё понял. Правда понял. Давай попробуем сначала. Ребёнку нужен отец рядом.
Марина смотрела на него ровно. Без злости, без желания ударить словом, без слёз. Только с какой-то выгоревшей усталостью и жалостью.
И, кажется, именно тогда до него дошло окончательно. Женщина, которая боится, ещё может простить. Женщина, которая кричит, тоже может вернуться. Но женщина, которая смотрит вот так, уже ушла слишком далеко.
— Андрей, у меня в шесть обжиг, — сказала Марина. — Мне правда некогда.
Он постоял ещё немного, не зная, куда деть руки. Потом кивнул на доски с заготовками:
— И что, этим реально можно прокормиться?
— Пока получается.
Андрей ушёл. Дверь за собой он закрыл почему-то очень тихо — совсем не так, как привык хлопать ею дома.
Валерия, та самая светленькая, с розовыми тапочками, продержалась рядом с ним ровно до того дня, когда выяснила, что квартира не будет делиться напополам так, как она себе представляла. К декабрю Андрей уже жил у матери в Черкассах, в своей прежней детской комнате. На стене там всё ещё висел ковёр, а на полке пылились его кубки по самбо за девяносто седьмой год.
Раиса Николаевна позвонила после новогодних праздников.
— Мариночка, прошу тебя, только трубку не клади.
— Я слушаю.
— Я его не защищаю, — голос у неё заметно дрожал. — Я ему такого наговорила, что он потом две недели со мной не разговаривал. Марина, я хочу только одного. Мне семьдесят два. Можно я хотя бы увижу её?
Марина стояла у окна мастерской и смотрела во двор. Там какой-то мужчина откапывал машину из снега, работая лопатой медленно и зло.
Она думала долго. Наверное, секунд тридцать. Дарья бы наверняка сказала: «Марина, ты с ума сошла, они потом на шею тебе сядут». Галина Викторовна, скорее всего, сухо произнесла бы: «Я бы не рекомендовала». А бабушка Лидия, которая, между прочим, заплатила за всю эту новую жизнь своей однокомнатной квартирой в Полтаве, сказала бы совсем другое.
— Приезжайте, — сказала Марина. — Только без пирога. Мне сладкое нельзя, сахар на границе.
Лидия родилась в феврале, в четыре часа утра. Весила три килограмма двести граммов. Имя Марина придумала ещё летом и никому не сказала.
Мастерскую она не закрыла. Просто на два месяца передала большую часть работы Дарье и одной девочке-помощнице, которая когда-то подошла к ней на ярмарке, попросилась «чуть-чуть помогать», да так и осталась. К маю Марина снова сидела за гончарным кругом, а коляску ставила рядом, под таким углом, чтобы всё время видеть дочь.
Андрей платит. Приезжает раз в две недели. Привозит игрушки совершенно не по возрасту и мнётся у входа так, будто он курьер, которому забыли дать чаевые.
Однажды он спросил:
— Марин, а замуж ты не собираешься?
Она посмотрела на него и усмехнулась:
— Андрей, мне сорок. У меня ребёнок, печь и сорок заказов на декабрь. Ты бы на моём месте куда-нибудь собирался?
На самой верхней полке в мастерской, между банкой с ангобом и коробкой наждачки, стоит её первая чашка. Та самая — кривая, тяжёлая, толстостенная, похожая на пепельницу, которая очень хотела стать посудой. Марина её не продаёт и не выбрасывает.
Она пьёт из неё чай.
А рядом, под стеклом, лежит тетрадный листок. На нём круглым девчачьим почерком выведено: «Заработаю на квартиру и вернусь. Честное слово».
Заработала.
И вернулась.