Этот самый план мероприятий, по сути, рождался в директорском кабинете: Сергей Иванович сам его составлял, сам же ставил подпись об утверждении. В очередной редакции он внёс туда строку про «внедрение электронной системы учёта средств защиты» и обозначил крайний срок — до тридцать первого декабря. Закупки не было. Не потому, что я что-то сорвала, а потому, что в смете на это не заложили ни копейки. Но виновной назначили меня.
Тридцать восемь тысяч рублей — примерно пятнадцать тысяч гривен в пересчёте. Моя квартальная премия. Её просто вычеркнули.
Я оформила служебную записку. Не короткую отписку, а нормальный документ на три страницы. Разобрала каждый пункт плана отдельно: здесь мероприятие закрыто, указаны дата и номер акта; здесь вопрос относится к снабжению, а не к охране труда; здесь закупка вообще не предусмотрена бюджетом текущего года, а решение о выделении средств принимает руководство.
Сергей Иванович читал эту записку у меня на глазах. Дочитал, аккуратно положил листы перед собой, поднял взгляд и произнёс:
— Марина Викторовна, вашу скрупулёзность я уважаю. Но решение уже принято.
Пятнадцать тысяч гривен. Ни за что.
Копию записки я забрала себе. Оригинал сдала в канцелярию, чтобы на нём поставили входящий номер. Один экземпляр — у них, второй — у меня. К тому времени я уже хорошо понимала: документы, попавшие в этот кабинет, имели неприятную привычку исчезать.
Вечером дома я включила компьютер и подняла нормативку. Статья триста пятьдесят пятая Трудового кодекса — незаконное лишение премиальных выплат. Статья пять-двадцать семь КоАП — ответственность должностного лица. Я распечатала выдержки, выделила маркером нужные абзацы и отправила листы в ту же папку.
Папка была синяя, из плотного пластика. На обложке я вывела чёрным маркером всего две буквы: «С.И.». Этого было достаточно.
В феврале Сергей Иванович снова велел мне зайти. На этот раз он даже не предложил присесть. И привычного резкого запаха одеколона в кабинете не было: форточку распахнули, по полу тянуло холодом.
— Вопрос у меня к тебе простой, — начал он. — Когда ты собираешься на пенсию?
Мне было пятьдесят два. Пенсионный возраст для женщин — шестьдесят. До него оставалось восемь лет. Он прекрасно это знал.
— Через восемь лет, — спокойно ответила я.
— Долго, — Сергей Иванович качнул головой. — Послушай, может, тебе самой будет проще? Без конфликта. По-хорошему. Я дам нормальную характеристику, рекомендацию напишу. Найдёшь себе место потише.
— Меня и здесь всё устраивает, — сказала я.
Его ручка забарабанила по столу чаще.
— Ну смотри сама. Я предложил. По-человечески.
Восемь месяцев давления. Четырнадцать вызовов «на разговор». Одна снятая премия. Унижение при всех на планёрке. И теперь — вежливое предложение уйти самой, пока «по-хорошему».
Я вышла из кабинета и прошла мимо Кристины. Она сидела за своим столом, глядя в монитор. Только я успела заметить: на экране стояла заставка. Никакой работы не было. Она просто слушала.
В апреле произошло именно то, чего я одновременно ждала и боялась.
Я готовила комплект бумаг к плановой проверке службы, которая контролировала промышленную безопасность и охрану труда. Поднимала акты за прошлый квартал, сверяла даты, подписи, номера. И среди документов обнаружила три акта, которых я никогда не оформляла.
Акт осмотра вентиляции в третьем цехе. Акт проверки средств индивидуальной защиты. Акт аттестации рабочих мест.
На всех трёх стояла моя фамилия. И подпись тоже якобы моя.
Только расписалась под ними не я.
Росчерк был широкий, неровный, слишком размашистый — будто человек очень старался изобразить уверенную подпись, но не смог попасть в привычный рисунок. Я подписываюсь мелко, с характерной петлёй на последней букве. Здесь же было похоже на попытку воспроизвести подпись по памяти после одного беглого взгляда.
Три фальшивых акта. Три бумаги, из-за которых меня можно было уволить по статье — за подлог документов. Кто-то заранее продумал схему: подготовил акты, поставил за меня подписи, подложил их в общую папку и рассчитывал, что я не замечу. А потом — проверка, комиссия, служебное расследование, и виноватой становится Марина Викторовна.
У меня затряслись руки. Я положила эти листы на стол и отошла к окну. Во дворе рабочие грузили трубы в «КамАЗ». Обычный день, обычная смена, обычный заводской шум. А у меня перед глазами — подделанная подпись в служебных документах.
Я сделала копии всех трёх актов и убрала их в синюю папку. Папка уже заметно распухла.
В столовой Оксана наклонилась ко мне и тихо сказала:
— Максим последние две недели уходит поздно. Сидит в твоём кабинете, когда тебя нет. Кристина говорила, что он ключ у охраны берёт.
Максим. Заместитель Сергея Ивановича. Тот самый человек со «свежим взглядом».
Скандал я поднимать не стала. Вместо этого позвонила знакомому юристу. Он выслушал меня и сказал:
— Подделка подписи должностного лица — это уже статья триста двадцать седьмая УК. Но сейчас тебе важнее другое. Нужно зафиксировать то, что они говорят. Одни слова к делу не пришьёшь, но при свидетелях ситуация совсем другая.
Свидетели.
И тогда я вспомнила про селекторный аппарат. Про нижнюю кнопку, которую почти никто не трогал.
В обеденный перерыв я зашла в приёмную. Кристины на месте не было — ушла обедать. Сергей Иванович тоже отсутствовал. Директорский кабинет стоял пустой, дверь была не заперта: он почти никогда её не запирал.