На кухне и в гостиной сразу началась привычная праздничная суета. Стол собирали общими усилиями: кто-то доставал бокалы, кто-то нарезал хлеб, кто-то передавал тарелки. Алина принесла приготовленный дома салат и яблочный пирог, над которым провела почти три часа. Ей самой казалось, что вышло удачно; во всяком случае, Дмитрий ещё на кухне отломил кусочек, попробовал и с довольным видом сказал, что это настоящее объедение.
Валентина Сергеевна вошла в комнату как раз тогда, когда Алина раскладывала тарелки по местам.
— А, пирог принесла. Хорошо, молодец, — произнесла она таким голосом, каким обычно хвалят не за вкус, а за то, что человек хотя бы постарался. Затем взяла блюдо, поднесла ближе, втянула воздух. — Корица?
— Немного, — спокойно ответила Алина. — Совсем чуть-чуть.
— Дмитрий корицу терпеть не может. Я ему всегда пеку без неё.
Алина ничего не сказала. Дмитрий как раз любил корицу, и она знала это не по догадкам: он сам не раз просил добавлять её щедрее. Но начинать спор при гостях, да ещё перед самым застольем, она не стала.
Наконец все расселись. Виктор Павлович был оживлён, шутил, следил, чтобы бокалы не пустовали, и с удовольствием принимал поздравления. Постепенно гости расслабились, разговоры стали громче и теплее, за столом появился тот самый уютный шум, который бывает на семейных праздниках. Алина даже почти позволила себе выдохнуть.
Но Валентина Сергеевна взялась за своё ближе к подаче горячего.
— Алиночка, ты сегодня такая нарядная, — сказала она с улыбкой, обводя взглядом присутствующих, будто заранее приглашая их согласиться. — Платье, конечно, красивое. Только для домашнего семейного ужина, как по мне, немного смелое, нет?
Один из гостей неловко уткнулся в тарелку, сделав вид, что чрезвычайно занят салатом.
— Мне её платье нравится, — коротко сказал Дмитрий, не повышая голоса.
— Ну ещё бы тебе не нравилось, ты же муж, — Валентина Сергеевна рассмеялась. — Я ведь ничего плохого не говорю. Просто есть одежда для дома, для семьи, а есть… ну, совсем другого характера.
Алина подняла бокал и сделала маленький глоток, стараясь не смотреть ни на кого. Лицо у неё горело.
Потом последовало замечание про салат. Затем — про вилку, которую, по мнению Валентины Сергеевны, Алина положила не с той стороны. Все эти уколы свекровь произносила легко, почти небрежно, вплетая их в общий разговор так ловко, что возразить было будто бы невозможно. Ну что такого? Просто совет. Просто опытная женщина подсказывает молодой. Просто хочет как лучше. Конечно же, из любви.
Алина молчала. Она считала про себя. Раз, два, три, вдох, выдох. За последние месяцы это стало её единственным способом удержаться: считать, дышать и ждать, пока Валентина Сергеевна наконец переключится на кого-нибудь другого.
Но та не останавливалась. Наоборот, словно входила во вкус.
К десерту за столом уже говорили все разом, смех то и дело перекрывал звон посуды. И именно в этот момент Валентина Сергеевна вдруг слегка повысила голос, будто вспомнила нечто особенно важное и хотела, чтобы её услышали без исключения все.
— Вот смотрю я на вас с Дмитрием и думаю: когда же мы уже внуков дождёмся? — произнесла она с выражением ласковой материнской заботы. — Столько времени вместе, а всё никак. Может, тебе, доченька, к врачу сходить? Провериться? Мало ли что со здоровьем.
За столом сразу стало тише. Не совсем мёртвая тишина, но воздух будто сгустился.
— Мам, — начал Дмитрий.
— Я же не со зла, — Валентина Сергеевна развела руками. — Я о семье переживаю. Дмитрию уже пора бы отцом становиться. Время-то идёт. Я просто как мать говорю…
И вот тогда внутри Алины что-то оборвалось. Не громко, без внешнего треска, почти незаметно для окружающих — но окончательно.
Это уже была совсем другая черта. Пирог, платье, вилка, салат — всё это можно было проглотить, пусть и с трудом. Но обсуждать при праздничном столе, при соседях, родственниках и деловых знакомых Виктора Павловича её способность родить ребёнка — это было не замечание и не забота. Это было публичное унижение. Так говорят не о живом человеке, а о вещи с дефектом, которую надо проверить, починить или вернуть обратно.
Алина поставила бокал на стол. Очень медленно. Почти бережно.
Потом поднялась.
— Хотите унижать меня при всех? — произнесла она ровно, но так, что каждое слово услышали даже в дальнем конце стола. — Тогда я тоже молчать не буду.
И именно тогда наступила та самая тишина, с которой всё началось.
Восемь пар глаз уставились на неё. Валентина Сергеевна замерла с приоткрытым ртом. Дмитрий смотрел на жену так, будто только сейчас до него наконец начало доходить, насколько далеко всё зашло.