Так повторялось двадцать шесть лет подряд. А теперь Алёны рядом не было.
— Моей маме семьдесят шесть, Наташ, — тихо сказал Андрей. — Для неё этот Новый год важнее, чем для нас с тобой. Она весь год к нему готовится: придумывает программу, покупает какие-то мелкие призы, расписывает конкурсы. Дом культуры закрыли, когда ей было сорок пять, и с тех пор её единственные зрители — это мы.
— Да ради Бога, пусть устраивает праздник, я же ни разу ей этого не запрещала, — Наталья устало провела ладонью по лицу. — Сколько лет я приезжала к ней с самого обеда, вставала на кухне и резала салаты на девятерых, пока вы с Игорем пытались распутать гирлянду. Я не против её Нового года. Я не понимаю другого: почему я должна оплачивать торжество, на котором меня даже не будет?
— А Дедом Морозом кто будет? Полинка ждёт.
— Кирилл пусть надевает бороду. Полине семь лет, ей важно, чтобы мешок был побольше и борода настоящая.
— Кирилл? Да он двух слов не свяжет, если на него кто-то посмотрит, — Андрей невольно усмехнулся.
— Вот и потренируется. Ты тоже не с рождения с посохом ходил.
Андрей замолчал. Потом уже куда тише произнёс:
— Ладно. Тогда не ты заплатишь. Я переведу со своей карты, и всё.
— Андрей, у нас общий бюджет, — Наталья посмотрела на него внимательно. — Не делай вид, будто твои деньги лежат где-то отдельно от семейных. В ноябре ты купил маме холодильник, и я даже слова не сказала. Потому что старый гудел, как трактор, а под ним каждое утро собиралась лужа. Это была необходимость. А сейчас какая необходимость? Заплатить за то, что мы не придём?
Он поднялся, сложил листок с «программой» и убрал его в ящик кухонного стола, где обычно лежали квитанции за коммуналку.
— Я подумаю, хорошо?
У Андрея это «я подумаю» всегда означало одно: он будет откладывать решение до последней минуты и надеяться, что проблема как-нибудь рассосётся сама. С матерью он так жил с юности: по телефону соглашался, кивал, обещал, а потом либо делал по-своему, либо не делал вовсе. Наталья давно разобралась в этой его тактике и в тот вечер продолжать спор не стала.
К своей маме она поехала в субботу сразу после смены. Галина Сергеевна открыла дверь, махнула рукой в сторону кухни и, даже не задержавшись в прихожей, вернулась в комнату. Бросила через плечо, что котлеты стоят на плите. По телевизору шёл хоккей. Киевский «Сокол» уступал в одну шайбу, а мама болела за него ещё с тех времён, когда команда выступала совсем в другом составе, и пропускать концовку матча не собиралась.
Наталья разогрела себе котлету, взяла тарелку и села рядом на диван. Последние пять минут они досматривали молча. Отыграться «Сокол» так и не успел.
— Опять судья начудил, — сказала Галина Сергеевна без настоящей злости. — Ну ничего, в четверг дома играют, там своё заберут.
— Мам, ты к нам на Новый год приедешь?
Галина Сергеевна повернула голову.
— А вы разве не к Вере Павловне собираетесь?
— Нет. В этом году дома будем. Втроём: ты, я и Андрей. Даниил всё равно у Елены во Львове, её родители позвали их к себе.
Мама взяла пульт и выключила звук.
— Из-за меня, что ли?
— Потому что я так решила.
— Наташа, не выдумывай. Если у вас так заведено, езжай к свекрови. Я дома посижу, мне не впервые. Алёна обещала ровно в полночь из Полтавы позвонить.
— Мам, я сейчас не про Алёну спрашиваю. Ты сама хочешь приехать к нам?
Галина Сергеевна долго смотрела на экран, где хоккеисты уже беззвучно уходили в раздевалку. Потом выдохнула:
— Хочу, конечно. Только не хочу, чтобы вы из-за меня ругались. Вера Павловна потом это припомнит, хотя я ей, между прочим, ничего плохого не сделала. Я у неё за всю жизнь два раза была: на вашей свадьбе и когда Даниила в армию провожали.
Наталья рассказала ей и про праздничную афишу, и про «семейный взнос» в шесть тысяч гривен. Мама слушала спокойно, не перебивая, а потом задала тот самый вопрос, который задал бы любой здравомыслящий человек:
— А платить за что, если вы туда не идёте?
— Она говорит, что праздник семейный. А мы семья.
— У нас в порту на Новый год тоже всегда скидывались, — сказала Галина Сергеевна. — Но с тех, кто в ночь стоял на смене, денег не брали. Наоборот, им пакет с конфетами наверх, на кран, верёвкой поднимали. Я раз пять так Новый год встречала, и никто ни разу не сказал, что я за это кому-то должна.
— Андрей считает, что проще заплатить, лишь бы без скандала.
— Может, ему и кажется, что проще, — мама задумчиво пожала плечами. — Только если он сейчас заплатит за своё отсутствие, то потом будет платить каждый год. Один раз согласишься — на следующий уже и спрашивать не станут, просто назовут сумму.
— Вот и я о том же.
— А Веру Павловну мне всё равно жалко, — неожиданно сказала Галина Сергеевна. — Она ведь без своего клуба, наверное, как я без крана. Я первый год на пенсии по ночам просыпалась: всё казалось, что смену проспала.
— Пусть она празднует, мам. Я не против её праздника. Я против того, чтобы мне выставляли счёт.
— И правильно.
— Детям Ольги я подарки куплю сама, — добавила Наталья. — Они ни в чём не виноваты. Только пока не понимаю, что брать. Степану десять, Полине семь.
— Мальчишке — клюшку, — моментально ответила мама. — Нормальную, не игрушечную. В десять лет самое время начинать. Пусть ведут его в секцию, пока не поздно.
— А если у них на секцию денег нет?
— Тогда пусть во дворе гоняет. Клюшка от этого хуже не станет. А девочке сама выберешь, ты в этих вещах лучше разбираешься.
Вечером Наталья открыла маркетплейс и заказала юниорскую клюшку за тысячу семьсот гривен и детский микроскоп с набором стёклышек и пинцетом за тысячу шестьсот. Всего вышло три тысячи триста гривен — почти вдвое меньше, чем требовала свекровь за их «долю», зато Наталья точно понимала, за что платит.
Вера Павловна звонила сыну каждый вечер. Андрей выходил с телефоном в коридор, там пониженным голосом повторял: «Да, мам», «помню, мам», «на днях, мам», а потом возвращался на кухню с лицом человека, который только что разгрузил вагон угля. Пятнадцатое число прошло, но денег так никто и не перевёл.
В среду свекровь набрала Наталью прямо на работу. Наталья как раз взвешивала серьги, которые принесла женщина примерно её возраста.
— Наталья, я совершенно не понимаю, что у вас там происходит, — начала Вера Павловна без всякого приветствия.