Сколько можно было терпеть её шпильки? Четыре семейных торжества подряд — и ни одного без ядовитого замечания. То на Новый год она снисходительно бросит: «Тетяна, у тебя оливье как в столовой, мама ничему не научила?» То на Восьмое марта припомнит платье: «Серьёзно? Ему лет семь, не меньше». На маминых юбилеях непременно задевала Юлию: мол, двадцать восемь — а детей всё нет, «часы-то тикают». А теперь у неё появился новый повод — мой развод. Тема, сочная до неприличия.
— Кстати, — Оксана сделала глоток вина и аккуратно промокнула губы салфеткой, — Тетяна, ты собираешься возвращать мне деньги? Я ведь тебе занимала. Помнишь?
Я едва не закашлялась, подавившись чаем.
Деньги? Она — мне? За три года набежало сто восемьдесят тысяч гривен. Первый раз — пятьдесят, когда у Руслана «в бизнесе штормило». Потом — семьдесят на их ремонт, потому что «чуть-чуть не рассчитали». И ещё шестьдесят — на шубу, которую Оксана присмотрела, а Руслан пообещал оплатить «позже». Ни копейки обратно я так и не увидела. И вдруг — «когда вернёшь».
— Оксана, — я медленно поставила чашку на блюдце, — ты сейчас серьёзно? Это ты мне давала? Или всё-таки наоборот?
Тётя Валентина застыла с вилкой в воздухе.
— В каком смысле? — брови Оксаны сошлись к переносице.
— В самом прямом. Пятьдесят тысяч в двадцать втором — «пережить трудный период». Семьдесят в двадцать третьем — на ремонт. Шестьдесят в двадцать четвёртом — на шубу. Сто восемьдесят тысяч за три года. Это я одалживала тебе, а не ты мне.
За столом повисла тишина. Мама уткнулась взглядом в скатерть. Руслан перестал кромсать мясо.
Оксана вспыхнула — не от неловкости, а от злости. Губы вытянулись в тонкую, жёсткую линию.
— Ты серьёзно решила выяснять это при всех? Это вообще-то личное!
— Развод ты мой тоже обсуждаешь при всех, — спокойно ответила я. — Значит, и про деньги можно не шептаться.
Тётя Валентина отодвинула тарелку, Вера демонстративно уткнулась в телефон. Мама молча теребила край скатерти, будто надеялась разгладить не ткань, а ситуацию.
Оксана резко поднялась, схватила сумочку. Стул с противным скрипом проехал по полу.
— Руслан, поехали. Нам здесь делать нечего.
Он встал без слов, аккуратно сложил салфетку и положил рядом с тарелкой. На меня даже не взглянул. Уже в прихожей обнял маму, поцеловал её в макушку — и вышел следом за женой.
Оксана прощаться не стала. Дверь за ней хлопнула.
Два дня мама не выходила на связь. А когда всё-таки позвонила, голос её звучал тихо и надломленно:
— Тетяна, ну зачем ты про деньги… при Валентине, при Вере. Оксана потом в машине плакала.
Сто восемьдесят тысяч. Три года. Ни гривны обратно. И плакала — она.
— Мам, — спросила я, — когда она при всех обсуждала мой развод, тебя это не смущало?
В ответ — молчание.
Торт, между прочим, съели подчистую. Я три часа возилась с коржами и кремом. Оксана его даже не попробовала — уехала раньше. Зато остальные ели и хвалили. Тётя Валентина кивнула: «Очень вкусно».
После маминого дня рождения стало только напряжённее. Оксана позвонила ей в тот же вечер. Потом на следующий день. И ещё через день. Если раньше она жаловалась раз в неделю — два года подряд — то теперь звонки участились. Я будто стала её постоянной темой.
«Тетяна грубая».
«Тетяна неблагодарная».
«Я к ней с открытой душой, а она меня унизила из-за денег».
Мама передавала это осторожно, будто между прочим:
— Тетяна, Оксана считает, что ты ей завидуешь. У неё Руслан есть, а ты одна… Я сказала, что так нельзя, а она отвечает: «Мам, но ведь это правда».
— Может, извинишься? Она же младше. Ты старшая — должна быть мудрее.
— Тетяна, помиритесь, прошу. Я переживаю, давление скачет, таблетки пью.
Каждую неделю — а то и чаще. Я уже по интонации понимала: Оксана только что повесила трубку.
Я держалась. Полтора месяца. По субботам приезжала к маме, привозила продукты, наводила порядок. И всякий раз взгляд натыкался на магнит на холодильнике — фото Оксаны и Руслана на фоне моря. Загорелые, сияющие, она в белом платье, он обнимает её за плечи. Картинка идеальной семьи.
А потом случилось то, к чему я не была готова.
Июнь, суббота. Я поехала в торговый центр — нужны были новые туфли, старые совсем развалились. Вышла из обувного на втором этаже и вдруг заметила Руслана.
Он стоял у кофейни. Рядом — женщина лет тридцати пяти, с тёмными волосами, в ярко-красном пальто. Руслан держал её за руку — не формально, а переплетя пальцы. И улыбался так, как я за десять лет не видела, чтобы он улыбался рядом с Оксаной.
Я шагнула за колонну, чтобы меня не заметили. Они прошли к выходу. Руслан распахнул перед ней дверцу своей машины — той самой, которую Оксана называла «нашей».
Ноги стали ватными. Я опустилась на скамейку у фонтана и просидела там, кажется, целую вечность.
Сообщить Оксане? Сказать: «Я видела Руслана с другой женщиной»?
И что дальше? Она усмехнётся: «Завидуешь. У самой никого нет, вот и фантазируешь». Я почти слышала эти слова. За пять лет её нравоучения я выучила наизусть.