Восемь месяцев — ни слова друг другу. Сто восемьдесят тысяч гривен так и не вернулись ко мне. Два года подряд она названивала маме и повторяла одно и то же: «Тетяна завидует», «Тетяна злая», «Тетяна сама всё разрушила». Пять лет бесконечных поучений.
И вот теперь — она сидит на моей кухонной табуретке, теребит обгрызенный ноготь и тихо спрашивает, нельзя ли пожить у меня.
Я почувствовала, как ладонь непроизвольно сжалась в кулак.
— Оксана, — произнесла я ровно.
— Что? — она подняла на меня глаза.
— Ты помнишь, что сказала мне прошлой весной? Когда Олег ушёл?
В её взгляде мелькнуло понимание.
— Тетяна, я тогда… не так выразилась…
— «Сама виновата». Ты произнесла это без запинки. «Тридцать лет прожила и не смогла удержать». Слово в слово.
Она отвела взгляд и уставилась в пол.
— Но сейчас всё иначе…
— Чем же? — перебила я. — Ты прожила с Русланом столько же. И тоже не удержала. Если следовать твоей логике, выходит, вина на тебе. Разве не так?
Ответа не последовало. Только глухой гул холодильника и мокрый снег, стучащий в стекло.
— Я не могу тебя принять, — сказала я спокойно. — Можешь остановиться у мамы. Или у тёти Валентины. Но не здесь.
— Тетяна! — она резко поднялась. — Я же твоя сестра!
— Год назад ты об этом не вспоминала. Когда я сидела на этой же кухне одна, после трёх десятилетий брака, и слушала от тебя, что заслужила своё одиночество. Тогда ты мне сестрой не была.
— Я буду помогать! Всё по дому возьму на себя!
— Ты три года не возвращаешь мне сто восемьдесят тысяч. Я ни разу не потребовала. Зато на мамином юбилее заявила при всех, будто это я тебе что‑то должна.
Она стояла в прихожей, растерянная, с опущенными руками. Ноготь на правом указательном — когда‑то аккуратный, с тёмно‑бордовым лаком — теперь был неровным, изуродованным.
— Я не хотела тебя ранить, — прошептала она.
— Верю. Ты искренне считала, что я сама всё испортила. Что со мной такое возможно, а с тобой — никогда. Но, видишь, жизнь распорядилась иначе.
Я молча распахнула входную дверь — без жеста, без театральности.
— Поезжай к маме. Она тебя не выгонит.
Оксана посмотрела на меня долгим взглядом. Я ожидала истерики — слёз или крика. Но она лишь подняла сумку и вышла.
На площадке задержалась и бросила через плечо:
— Я этого тебе не прощу.
— И я многое не забыла, — ответила я.
Дверь тихо захлопнулась. Я прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, прямо на коврик в прихожей. Колени подтянула к груди и сидела так несколько минут.
Мне не стало легче. И уж точно не радостно. Но где‑то глубоко, в том месте, которое сжалось от её слов год назад, будто расправились крылья. Не триумф — нет. Просто ощущение, что я больше не обязана оправдываться за чужие решения.
Вечером позвонила Юлия.
— Мам, ты как?
— Нормально. Оксана заходила сегодня.
— Серьёзно? Вы же почти не общаетесь.
— Руслан от неё ушёл. Просилась пожить у меня.
Пауза.
— И что ты решила?
— Я отказала.
В трубке повисло молчание.
— Мам… это жёстко.
— Возможно.
— Я не осуждаю. Просто ей сейчас тяжело.
— Мне тоже было тяжело, Юлия. И тогда она сказала, что я это заслужила.
Прошло два месяца. Оксана обосновалась у мамы. Маме семьдесят шесть, однокомнатная квартира, старенький раскладной диван — теперь на нём спит взрослая дочь.
Мама звонит каждую среду. Я попросила не обсуждать сестру, но иногда она всё же проговаривается:
— Тетяна, мне непросто. Вдвоём тесно. Она телевизор смотрит до глубокой ночи, а мне вставать рано. И в ванную очередь по утрам…
Я слушаю, понимаю, но ничего не предлагаю. По субботам привожу продукты, убираю, готовлю на несколько дней вперёд. С Оксаной почти не пересекаюсь — то ли совпадение, то ли она уходит заранее.
Через Веру тётя Валентина передала новости: Оксана устроилась продавцом в бутик одежды. Первая работа за все годы её замужества. Говорит, к вечеру ноги ноют, спина ломит. Зарплата — тридцать две тысячи гривен. Половину отдаёт маме за проживание и коммунальные платежи.
Ещё Вера сказала, что сестра жалуется знакомым: мол, Тетяна бездушная, родную кровь на улицу выставила, захлопнула дверь в самый тяжёлый момент. О своих словах — ни упоминания. О долге — тишина. О годах нравоучений — тем более.
Я знала о романе Руслана на стороне. Почти девять месяцев знала. Видела их вместе. Но промолчала.
Иногда думаю: стоило ли предупредить? Сказать прямо? Но почти уверена, что услышала бы в ответ: «Придумываешь. Завидуешь. У тебя семьи нет — вот и злишься».
А может, всё-таки надо было вмешаться.
Я сплю спокойно. Хожу на работу. По выходным пеку торты — для себя, для Юлии, для мамы. Жизнь течёт — без особых радостей, но и без прежней боли.
Иногда задаю себе вопрос: правильно ли я поступила тогда? Стоило ли открыть дверь — или всё произошло так, как должно было?