– Снова каша ледяная! Ты что, нарочно ее на окне держишь, чтобы я простудилась и потом с горлом мучилась? И соли пожалела. Безвкусная дрянь, прямо как в больничной столовой!
Тоненький, резкий перезвон маленького сувенирного колокольчика вспорол спокойное утро в квартире. Для Марии этот звук давно превратился в пытку: стоило ему раздасться, как сердце начинало колотиться чаще, а левая бровь предательски дергалась. Колокольчик Тамаре Викторовне когда-то привезла ее обожаемая дочь Дарья и вручила с ласковой заботливостью: «Мамочка, тебе нельзя надрываться, береги голос. Если что-то понадобится — позвони, Мария сразу прибежит».
И Мария действительно бегала.
Она замерла на кухне, держа в ладонях горячую турку со свежесваренным кофе, и уставилась на стену, за которой находилась гостиная. Там, на большом раскладном диване, среди пуховых подушек, словно на троне, располагалась Тамара Викторовна.
Мария медленно набрала воздуха, с усилием выдохнула через стиснутые зубы, поставила турку обратно на плиту и направилась на зов.
В гостиной стоял тяжелый запах камфорного спирта, травяных мазей и давно не проветриваемого помещения. Открывать форточки Тамара Викторовна запрещала категорически: она уверяла, что коварные сквозняки мгновенно добираются до ее «измученных суставов». Сама же свекровь сидела в постели, укутавшись в пушистый розовый халат. Лицо у нее было бодрым, румяным и подозрительно гладким для женщины шестидесяти восьми лет. На тумбочке возле дивана теснились баночки с кремами, несколько пустых чашек, крошки от печенья и тот самый ненавистный серебристый колокольчик.
– Тамара Викторовна, каша только с плиты, над ней еще пар поднимается, – ровным голосом сказала Мария, приблизившись к дивану. – А соль вам врач велел ограничить. Вчера давление опять прыгало.
– Да что они, эти врачи, понимают! – раздраженно махнула рукой свекровь и отодвинула тарелку с молочной овсянкой. – Своими диетами они меня быстрее в гроб загонят. Принеси мне нормальную еду. Отрежь докторской колбасы, хлеб с маслом сделай. И чай завари. Только не эти пакетики, а листовой, с чабрецом. Ты заварила?
– Я как раз собиралась выпить кофе и садиться за работу, – Мария ощутила, как внутри поднимается знакомая волна злости. – Через полчаса мне нужно отправить отчет, начальник уже пишет сообщения.
– Твоя работа никуда не убежит, – без тени сомнения заявила Тамара Викторовна, подтягивая на себя одеяло. – Ты ведь дома сидишь, по клавишам стучишь. Разве это работа? Вот я в молодости на заводе по две смены вкалывала. А ты в тепле, в халате, рядом с кухней. Неужели трудно уделить пять минут больной матери собственного мужа? Или мне Алексею позвонить и рассказать, что его жена держит меня голодной?
Имя мужа подействовало так, как всегда. Мария ничего не сказала, взяла тарелку с кашей и вернулась на кухню.
Этот кошмар тянулся уже четвертый месяц. Все началось поздней осенью, когда Тамара Викторовна неудачно поскользнулась на заледеневшей ступеньке у подъезда и сломала лодыжку. Перелом был закрытый, неприятный, но врачи не видели в нем катастрофы. Наложили гипс, назначили покой и велели не перегружать ногу.
Именно тогда в больнице появилась Дарья, родная сестра Алексея. Она ворвалась туда с лицом человека, переживающего вселенскую трагедию, долго охала над матерью, а затем отвела брата в сторону. Мария стояла неподалеку и прекрасно слышала каждое слово.
Дарья с жаром объясняла, почему забрать маму к себе она не в состоянии. У нее, видите ли, небольшая двухкомнатная квартира, двое школьников, которым нужно место для уроков, собака, способная прыгнуть на больную ногу, и муж, который не переносит чужих людей в доме.
«Алексей, ну вы же в трехкомнатной живете! – горячо шептала она, вцепившись брату в рукав куртки. – Детей у вас пока нет, места полно. Твоя Мария удаленно работает, она все равно целыми днями дома. Ей же совсем не трудно за мамой присмотреть. Суп подать, лекарства дать, судно вынести. Это ненадолго, только пока гипс снимут! Месяц, ну максимум полтора!»
Алексей, с детства привыкший уступать напористой сестре и искренне обожавший мать, согласился почти сразу. Марию никто даже не спросил. Ее просто поставили перед решением: мама поживет у них.
Тогда Мария проглотила обиду. Квартира, где они с мужем жили, принадлежала ей одной. Эту просторную трешку в спальном районе она купила еще до свадьбы с Алексеем, вложив все накопления и деньги, полученные от бабушки. По документам муж не имел к этим квадратным метрам никакого отношения, но Мария никогда не тыкала его этим фактом. Они были семьей, а в семье, как она считала, в трудный момент помогают.
Она решила потерпеть. Обустроила для свекрови удобное место в гостиной, перестроила свой рабочий день так, чтобы успевать готовить, стирать, подавать лекарства и следить за назначениями.
Но миновал один месяц. Затем второй. Гипс уже давно сняли. На контрольном осмотре травматолог ясно сказал: кость срослась хорошо, теперь Тамаре Викторовне необходимо разрабатывать ногу. Нужна лечебная гимнастика, ходьба по квартире, небольшая, но регулярная нагрузка.
Свекровь, однако, решила по-своему. Роль беспомощной страдалицы ей пришлась слишком по вкусу. Она заявила, что нога болит невыносимо, наступать на нее невозможно, а старость, как известно, не радость. Тамара Викторовна окончательно обосновалась на диване и постепенно превратилась в домашнего диктатора, подчинившего распорядок Марии своей воле.
Мария отрезала два ломтика докторской колбасы, положила их на хлеб, густо намазанный маслом, засыпала листовой чай в маленький заварочный чайник и поставила все на поднос.
Свекровь приняла завтрак как нечто само собой разумеющееся. Даже благодарным кивком не удостоила.
– А что у нас на обед будет? – спросила она, вгрызаясь в бутерброд.
– Со вчера остался борщ, – ответила Мария, с тоской думая о своем окончательно остывшем кофе.
– Вчерашнее я есть не стану. Там уже никаких витаминов не осталось. Свари мне куриный бульон с домашней лапшой. И морковь не вздумай тереть, нарежь кружочками. Тертая мне противна.
Мария прикрыла глаза и начала про себя считать до десяти, стараясь удержать голос спокойным.