на мужчину, ради которого ещё совсем недавно вставала пораньше, чтобы приготовить завтрак, и проводила свои выходные так, будто это было счастьем.
— Алексей, хочешь, скажу, что в этом всём самое нелепое?
Он замер, держась за дверную ручку.
— Что?
— Я ведь тоже тебя любила. Правда любила. До сегодняшнего утра.
Дверь за ним закрылась почти бесшумно.
Светлана ещё немного посидела на кухне. Допила остывший чай, всё время глядя в чашку, будто там можно было найти ответ, как она вообще в это вляпалась. Я вызвала ей такси и оплатила поездку со своей карты. Денег было не жалко. В тот момент мне было жалко только её — и немного себя прежнюю.
Перед уходом она остановилась в прихожей.
— Ольга, прости. Я правда ничего не знала.
— Свет, я поняла. Ты не виновата. Просто на будущее запомни: у мужчины сначала паспорт смотреть надо. Там иногда очень полезные штампы стоят.
Она молча кивнула и ушла.
Официально нас развели в феврале. Через районный суд, быстро и сухо: десять минут, пара подписей, никаких сцен. Алексей подписал все бумаги без возражений. Даже глаза поднять боялся. Видимо, Валентина Михайловна успела втолковать сыну, что в этой ситуации лучше не дразнить меня лишний раз.
Регистрацию я ему продлевать не стала. Срок закончился — и он автоматически выписался из моей квартиры. Вернулся к матери, в её тесную однокомнатную берлогу.
Валентина Михайловна больше на пороге не возникала. Только один раз, уже в марте, позвонила. Без приветствия, без вступления, сдавленным злым голосом произнесла:
— Дрянь ты, Ольга.
Я спокойно ответила:
— Валентина Михайловна, предупреждаю: разговор записывается.
После этого в трубке щёлкнуло. Больше она не звонила.
А я занялась своим домом. Первым делом сменила замки. Потом сорвала её тяжёлые, пыльные шторы и купила другие — светлые, льняные, нормальные. На кухне переставила всю посуду: тяжёлые кастрюли убрала наверх, лёгкие поставила вниз. Просто потому что могла. И немного назло.
Кровать менять не стала. Хорошая была кровать, ортопедическая. В конце концов, мебель ни в чём не виновата.
В апреле я познакомилась с Дмитрием. Когда он услышал мою историю, то не стал читать морали, жалеть или изображать спасателя. Только спросил:
— А можно я сначала с твоей мамой познакомлюсь? Не ты с моей, а я с твоей.
Я тогда рассмеялась. Впервые за долгие месяцы — по-настоящему, громко, без комка в горле.
С его мамой мы встретились примерно через месяц. Удивительная женщина: спокойная, умная, преподаёт математику. На мой день рождения она подарила мне книгу — «Кайдашева семья». И сразу добавила с улыбкой:
— Это не намёк. Просто очень люблю Нечуя-Левицкого.
Брачный договор мы с Дмитрием оформили ещё до свадьбы. Без истерик, без обид, без фраз вроде «ты мне не доверяешь». Просто сели, обсудили и подписали.
И знаете, что я после всего этого поняла?
Нормальный мужчина не оскорбится из-за брачного договора. Нормальный скажет: «Конечно, родная. Ты много трудилась, это твоё, и я не собираюсь на это претендовать».
А тот, кто начинает возмущаться, давить на жалость и требовать доказательств любви, — сам себя и выдаёт.