— Потому что это борщ, — ответила я, стараясь говорить спокойно.
— Борщ у нормальных людей не алый, а тёмный, насыщенный, — Валентина Сергеевна скривилась, будто перед ней стояла кастрюля с чем-то несъедобным. — Он должен быть бордовый.
— Он постоит, цвет станет глубже.
— А мясо-то где?
— На дне, — сказала я.
Она без спроса взяла половник, начала им водить по кастрюле, будто искала доказательства моей вины, и наконец вытащила куриный окорочок.
— Это ты называешь мясом? — она подняла его повыше. — Кто вообще варит борщ на курице? Курица для супчика годится, а не для нормального борща.
Алексей, сидевший рядом за столом, неловко улыбнулся и попытался перевести всё в мирное русло:
— Мам, давай уже поужинаем. Пахнет же хорошо.
— Тебя правда устраивает, чем она тебя кормит?
Я молча сняла кастрюлю с плиты и отодвинула её в сторону.
— Раз не нравится, можете не есть.
— Вот! — мгновенно взвилась Валентина Сергеевна. — Полюбуйся, сынок! Сказала ей правду — и сразу обиды, сцены, характер показывает.
Я вышла из кухни, закрылась в комнате и села на кровать. Через пару минут в дверь тихо постучали.
— Можно войти?
— Входи.
Алексей присел рядом, на самый край, будто боялся занять лишнее место.
— Борщ на самом деле хороший получился.
Я повернулась к нему.
— Если хороший, почему ты там молчал?
Он потёр ладонями колени.
— Я просто не понимаю, что в такие моменты говорить.
— Очень просто. Можно сказать: «Мама, остановись».
Алексей опустил глаза.
— Она всё равно не послушает.
— А если ты даже не пробуешь, с чего ей останавливаться?
Он промолчал.
Я его любила. По-настоящему, не из упрямства и не из привычки. И именно поэтому мне было почти физически больно смотреть, как рядом с матерью взрослый мужчина сжимается до испуганного мальчишки, который боится поставить чашку не на ту сторону стола.
Валентина Сергеевна изматывала не только меня. Просто на меня она обрушивалась громче и чаще.
Алексею она могла позвонить прямо посреди рабочего дня:
— Ты где сейчас?
— На работе, мам.
— И что делаешь?
— Работаю.
Ей нужно было знать, когда он выйдет, во сколько доедет, почему задерживается и с кем говорит. Стоило ему не взять трубку, как телефон начинал разрываться.
Однажды он не ответил на звонок из-за совещания. Когда мы пришли домой, Валентина Сергеевна уже стояла в прихожей в пальто, с застёгнутой сумкой на плече.
— Я уже решила, что тебя машина сбила.
— Мам, у меня было совещание.
— Совещание у него! А телефон тебе для красоты выдали? Я тебе кто вообще?
— Мам, пожалуйста, не начинай, — устало произнёс Алексей.
Она резко подняла руку, словно собиралась дать ему пощёчину, но в последний момент замерла.
— Вот до чего ты мать довёл.
В тот вечер он долго сидел на кухне, уставившись в одну точку. Я заварила ему чай и поставила чашку рядом.
— Может, поешь хоть немного?
— Не хочу.
— Она не имеет права так с тобой разговаривать.
— Это её квартира, — глухо сказал он.
— Квартира не даёт права унижать собственного сына.
Алексей поднял на меня глаза.
— Думаешь, я этого не понимаю?
— Тогда почему ты ничего не меняешь?
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
— Потому что ты не видела её, когда она остаётся одна. Она может неделю не вставать с кровати, потом звонит мне и говорит, что умирает. Я срываюсь, приезжаю — давление сто восемьдесят. Вызываю скорую, врач смотрит и говорит, что угрозы нет. А потом она снова повторяет, что только я могу её спасти.
Я не нашлась, что ответить. Мне было его жаль. Но со временем стало ясно: Валентина Сергеевна годами держала сына на коротком поводке. Ей было страшно остаться одной, и она сделала всё, чтобы он чувствовал вину каждый раз, когда выбирал не её.
А я мешала. Пока Алексей был со мной, у него оставался шанс однажды предпочесть нашу жизнь её правилам.
Поводы для скандалов возникали из ничего. Как-то я купила новые полотенца — яркие, приятные, по скидке. Старые уже пахли затхлостью: Валентина Сергеевна стирала их на коротком режиме и развешивала в ванной, где они толком не просыхали.
Она заметила пакет и сразу насторожилась:
— Это ещё что?
— Полотенца.
— У нас полотенца есть.
— Они уже старые.
— Не тебе решать, что в моём доме старое, а что нет.
— Я купила их на свои деньги.
— Значит, денег у тебя слишком много.
В другой раз она устроила целую сцену из-за моих серёг. Я вернулась поздно, сняла их в ванной и положила на полочку у зеркала. Утром Валентина Сергеевна вошла в комнату и швырнула серьги мне на кровать.
— Не разбрасывай свои побрякушки где попало.
— Они лежали на полке.
— Это не твоя полка.
— Хорошо. Тогда куда мне класть свои вещи?
— Туда, куда я разрешу.
У меня сразу запылали щёки.
— Что значит — разрешите?
— А то и значит. Не изображай из себя хозяйку.
После этих слов я заперлась в ванной и расплакалась. Тихо, почти беззвучно, чтобы никто не услышал.
Я плакала не из-за полотенец и не из-за серёг. Я плакала от бесконечного напряжения. От ожидания очередного замечания. От невозможности расслабиться в доме, где я жила. От того, что рядом с Алексеем мне постоянно приходилось доказывать: я не никчёмная, не ленивая, не чужая случайная женщина.
Однажды Валентина Сергеевна позвонила моей маме.
Позже мама осторожно спросила:
— У вас там точно всё в порядке?
— Почему ты спрашиваешь?
— Валентина Сергеевна сказала, что ты совсем не умеешь вести дом. Говорит, Алексей питается полуфабрикатами и уже похудел.
Я опустилась на край кровати.
— Мам, пожалуйста, не принимай её слова близко к сердцу.
— Я не принимаю. Просто решила уточнить.
— У нас всё нормально.
Я очень хотела сама в это поверить.
В тот же вечер я приготовила ужин, вымыла кухню, протёрла плиту и столешницу. Валентина Сергеевна вошла, провела пальцем по столу и торжествующе произнесла:
— Пыль.
Я посмотрела на её палец. Он был абсолютно чистым. Но она всё равно улыбалась так, будто поймала меня на преступлении.
День нашей последней ссоры начался обычно, но на работе я задержалась. Руководитель прислал таблицу почти перед самым концом смены и попросил срочно сверить цифры. Когда я наконец закрыла файл, на часах было без двадцати девять.
По дороге домой я зашла в магазин: взяла курицу, сливки, сыр, помидоры и макароны. Хотелось приготовить что-то простое, тёплое и нормальное — без подвигов, просто ужин.
Алексей написал:
«Я уже дома. Мама опять недовольная ходит. Не переживай, я сам что-нибудь сделаю».
Я ответила:
«Продукты купила. Через пятнадцать минут буду».
В автобусе было душно. Женщина рядом всю дорогу разговаривала по телефону и жаловалась, что зять не помогает с ремонтом. Я смотрела в окно на мокрый Харьков, на тёмные дворы, на людей в капюшонах и мечтала только о горячем душе.
Дома Алексей встретил меня в прихожей.
— Привет, — он поцеловал меня в висок. — Совсем вымоталась?
— Очень.
— Мама на кухне.
— Ясно.
Валентина Сергеевна сидела за столом и медленно чистила яблоко. Рядом лежал её телефон, включённый на громкую связь: в новостях кто-то рассказывал о росте цен.
— Наконец-то пришла, — бросила она, даже не подняв глаз.
— Здравствуйте.
Я поставила пакеты на стол и пошла переодеваться.
— Опять в магазин заходила?
— Да.
— И зачем?
— Приготовлю пасту.
— Пасту, — протянула она так, словно я предложила накормить семью чем-то позорным.
Я переоделась, собрала волосы в хвост и вернулась на кухню. Алексей нарезал курицу, я поставила воду и включила плиту. Мы почти не разговаривали — оба были уставшие.
Когда ужин был готов, я разложила пасту по тарелкам.
Валентина Сергеевна посмотрела на свою порцию и даже вилку не взяла.
— Это что такое?
— Паста с курицей.
— Я вижу, что это не нормальная еда. Почему ты опять приготовила какую-то ерунду?
Алексей тяжело выдохнул.
— Мам, мы оба весь день работали. Давай просто поедим.
— Тебе правда всё равно, что класть в рот?
— Мне нормально.
— Конечно, тебе нормально. Тебя с детства чем угодно можно было накормить, ты неприхотливый. А она этим пользуется.
Я положила руки на стол и посмотрела на неё прямо.
— Чем именно я пользуюсь?
— Моей добротой.
— Мы платим часть коммунальных услуг и покупаем продукты.
— Ой, не начинай считать свои жалкие взносы. Это я пустила вас в квартиру.
— Вы сами предложили нам пожить здесь.
— А вы должны были отказаться!
Я вдруг рассмеялась. Не потому, что стало смешно, а потому что внутри что-то окончательно сорвалось.
— Так вы хотите, чтобы мы здесь жили, или нет?
— Я хочу, чтобы хозяйку дома уважали!
— Уважение не означает, что я обязана каждый день слушать, какая я плохая.
— А какая ты? Готовить толком не умеешь, убирать не умеешь, с Алексеем разговариваешь так, будто он пустое место. Пришла в мой дом и решила, что теперь всё будет по-твоему.
Алексей поднялся из-за стола.
— Мам, достаточно.
— Не смей мне приказывать!
— Я не приказываю. Я прошу перестать оскорблять мою жену.
— Ты ещё голос на мать повышать будешь? Из-за неё?
Валентина Сергеевна резко ткнула пальцем в мою сторону.
— Это она тебя против меня настроила. Сначала квартира, потом деньги, а потом ты вообще без матери останешься.
— Никто у вас ничего забирать не собирается, — сказала я тихо.
— Ты мне никто!
Эти слова будто застыли в воздухе.
Внутри у меня стало пусто и холодно. Я больше не чувствовала ни злости, ни желания спорить.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда мы уйдём.
— Уходите.
— Уйдём.
— Да хоть сейчас!
Я повернулась к Алексею.
— Собирайся.
Он несколько секунд смотрел на меня растерянно, словно не сразу понял, что я говорю всерьёз. Потом медленно кивнул.
В комнате я молча вытащила из-под кровати большую дорожную сумку.