Я начала бросать внутрь всё, что попадалось под руку: свитера, джинсы, зарядные устройства, папку с документами, несколько книг, тёплые носки. Делала это торопливо, почти вслепую. Пальцы не слушались, мелко дрожали, будто я замёрзла, хотя в комнате было душно.
Алексей застыл возле шкафа и смотрел, как я собираю вещи.
— Может, переночуем хотя бы? Уже ночь, — осторожно произнёс он.
— Нет. Сегодня.
— Дарья, мы даже не решили, куда поедем.
Я на секунду остановилась и подняла на него глаза.
— У меня есть дом.
— Какой ещё дом?
— Дедов.
Он сразу нахмурился.
— Тот, что в деревне?
— Он самый.
— Но там же всё в запустении. Ты сама говорила, что дом еле держится.
— Зато там мне никто не скажет, что я никто.
После этих слов Алексей замолчал. Спорить он больше не стал.
Примерно через час мы уже таскали вещи к машине. В багажник и на заднее сиденье поместились два чемодана, коробки с тарелками и чашками, наши ноутбуки, документы, Алексеевы инструменты и старый плед. Я сама не понимала, почему не смогла оставить именно его, но рука не поднялась.
Валентина Сергеевна стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди. На лице у неё было выражение человека, который заранее знает финал.
— Приползёте обратно, как миленькие, — бросила она.
Я застегнула куртку до самого горла.
— Посмотрим.
— Вернётесь, когда до вас дойдёт, что без меня вы пустое место.
Алексей взялся за ручку входной двери.
— Разберёмся.
Она резко перевела взгляд на него.
— Ты ещё пожалеешь, Алексей.
Мы вышли на лестничную площадку. За спиной с глухим стуком захлопнулась дверь. И только тогда я поняла, что впервые за очень долгое время могу вдохнуть полной грудью.
Дедов дом находился в селе, примерно в двух часах езды от Харькова. Летом там, наверное, по-прежнему было красиво: сады, зелень, пыльная дорога, запах травы. Но в ноябре всё выглядело иначе — серое небо, мокрые заборы, голые деревья и ощущение, будто жизнь здесь давно замедлилась.
Дед умер полтора года назад. После похорон дом оформился на меня. Я приезжала туда несколько раз: проветривала комнаты, проверяла, не потекла ли крыша, включала отопление, чтобы трубы не перемёрзли. Жить там я не планировала. Никогда. Но теперь у нас просто не оставалось другого варианта.
Добрались мы уже затемно. Дорога блестела от дождя, фары выхватывали из темноты стволы деревьев, покосившиеся заборы и редкие окна с жёлтым светом. Алексей молчал почти всю дорогу и держал руль так крепко, что костяшки пальцев побелели.
— Ты точно уверена, что там можно остаться? — спросил он наконец.
— Уверена.
— Ну хорошо.
— Если хочешь, можешь вернуться к маме.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Просто говорю.
Он посмотрел на меня коротко, но очень серьёзно.
— Я с тобой.
Эти три слова я запомнила лучше всего.
Дом встретил нас промозглым воздухом, запахом сырости и старого дерева. В прихожей было темно, будто мы вошли в чужую память. Алексей включил фонарик на телефоне, а я на ощупь нашла выключатель. Лампочка несколько раз мигнула, словно сомневалась, и всё-таки загорелась.
На кухонном подоконнике лежали сухие листья — их, видимо, надуло через щель в раме. На стене висели часы, остановившиеся без пяти три. В углу стояла дедова табуретка. Та самая, на которой я в детстве сидела, болтая ногами, пока дед чистил картошку.
— Холодина, — сказал Алексей, оглядываясь.
— Печка есть.
— А дрова?
— В сарае.
— А ключ от сарая?
Вот тут я уверенности немного поубавила.
Ключ мы искали минут двадцать. Нашёлся он в старом жестяном ведре, среди ржавых гвоздей, каких-то шайб и засохшей кисточки.
Пока Алексей носил дрова, я пыталась растопить печь. Получалось плохо. Дым почему-то решил идти не в трубу, а прямо в комнату. Через несколько минут мы оба кашляли, открывали окна и вытирали слезящиеся глаза.
— Шикарный старт сельской жизни, — прохрипел Алексей.
Я распахнула дверь настежь.
— Не смешно.
— Да я понял.
Для первой ночи мы привели в порядок одну комнату на первом этаже. Сдвинули кровать, сверху положили два матраса, включили старый обогреватель, а на подоконник поставили ноутбуки. Вода из крана шла рыжеватая, но хотя бы шла. Интернет ловился только возле окна, зато всё-таки ловился.
Ужинали мы прямо на полу, среди сумок и коробок. Ели бутерброды, запивали чаем из кружек, которые нашли в ящике.
— Никогда бы не подумала, что обычная розетка может вызвать такое счастье, — сказала я.
Алексей улыбнулся. И я вдруг рассмеялась — впервые за последние недели по-настоящему.
Ночью ветер колотил по крыше, как будто пытался сорвать её целиком. Я проснулась от странного скрежета где-то наверху и несколько секунд лежала, прислушиваясь.
— Алексей, — шепнула я.
— М-м?
— Там кто-то есть.
Он приподнялся на локте.
— Где?
— На чердаке. Наверное, бабайка.
Мы оба замерли. Сверху снова раздалось шуршание.
Алексей взял фонарик и пошёл проверять. Вернулся он минут через пять с таким важным видом, будто только что провёл переговоры с потусторонним миром.
— Крыса.
— Точно не домовой?
— Точно крыса.
Я улеглась обратно и натянула одеяло до подбородка.
— Прекрасно. Значит, первый житель хозяйства у нас уже есть.
Утром начался ремонт. Алексей занялся старой проводкой: разбирал скрутки, менял розетки, приводил в порядок щиток. Я мыла стены, выгребала мусор, выносила мешки со старыми тряпками, банками, газетами и всем тем, что непонятно зачем копилось годами.
Первые два дня мы почти не разговаривали. Не из-за ссоры — просто сил не оставалось. К вечеру мы валились с ног и засыпали мгновенно. Иногда даже не ужинали: заваривали чай, отламывали хлеб, ели магазинный сыр и молча смотрели в стену.
Зато за нами никто не ходил следом. Никто не проверял, достаточно ли чисто вымыт пол. Никто не превращал оставленную на столе чашку в доказательство нашей никчёмности. Если чашка стояла до утра, она просто стояла до утра.
Через неделю в доме уже стало заметно теплее. Спустя две мы покрасили кухню. Через месяц поставили нормальный отопительный котёл и провели стабильный интернет, который работал не только у окна, а почти во всех комнатах.
Однажды Алексей прикрепил к стене большой лист бумаги и написал сверху:
План на год.
1. Починить крышу.
2. Поставить теплицы.
3. Купить овец.
4. Научиться делать сыр.
5. Не переругаться насмерть.
Я взяла маркер и добавила ниже:
6. Не звонить Валентине Сергеевне после девяти вечера.
Идея с теплицами пришла ко мне случайно, когда я разбирала старые дедовы фотографии. На них он стоял возле аккуратных деревянных грядок, весь перепачканный землёй, но довольный до невозможности. Дед когда-то выращивал клубнику и возил её продавать на рынок в ближайший город.
Я долго рассматривала снимки, а потом сказала:
— А что, если попробовать снова?
Алексей подошёл ближе.
— Клубнику?
— Да.
— У нас нет теплиц.
— Значит, построим.
— Мы не умеем.
— Научимся.
Он уже начинал привыкать к тому, что если я говорю подобное, то потом действительно сажусь и читаю всё подряд. Я изучала сорта, сроки посадки, освещение, полив, температуру, расстояние между кустами. Алексей смотрел видео про каркасы, считал материалы и возмущался ценами.
Первую теплицу мы собрали в апреле. Точнее, попытались собрать. Каркас несколько раз уходил в сторону, плёнку сорвало ветром, а один лист поликарбоната мы пробили дрелью почти в самом заметном месте.
Алексей посмотрел на дыру и тяжело вздохнул.
— Всё. Теперь мы официально фермеры.
— С чего ты взял?
— Потому что уже испортили дорогой материал.
Вторую теплицу он собирал почти самостоятельно. Я держала стойки, подавала крепёж и время от времени мешала советами. Из-за этого мы постоянно ругались.
— Алексей, чуть левее!
— Я и сам вижу!
— Не видишь. Оно перекосилось.
— Ничего не перекосилось.
— Стоит, как пьяный шкаф.
— Тогда держи сама!
— Я держу!
— Ты не держишь, ты командуешь!
Минут через десять мы уже сидели на земле по разные стороны каркаса и молчали, обиженно глядя каждый в свою сторону.
Потом Алексей протянул мне бутылку самогона, которую принёс сосед в качестве «сельского знакомства».
— Перемирие?
Я взяла бутылку.
— Перемирие.
Третью теплицу мы собрали уже спокойнее. Всё-таки опыт быстро приходит, когда до этого несколько раз всё падает, гнётся и выводит тебя из себя.
В первой теплице мы посадили клубнику. Вторую отвели под зелень и рассаду. В третьей решили попробовать поздние сорта и немного овощей.
Поначалу я каждый день бегала к растениям. Наклонялась почти к каждому кусту, трогала землю пальцами, записывала температуру, проверяла влажность. Алексей посмеивался надо мной:
— Ты с клубникой разговариваешь?
— Иногда.
— И что она тебе сообщает?
— Что ты её неправильно поливаешь.
— Какая неблагодарная ягода.
Когда на кустах появились первые белые цветки, я позвала Алексея из мастерской так громко, будто случилось что-то срочное.
— Иди сюда!
— Что там?
— Быстрее, посмотри!
Он вышел, вытер руки о штаны и подошёл к теплице.
— Ну… цветы.
— Я знаю.
— Тогда почему ты звала меня таким голосом, словно дом горит?
Я показала на куст.
— Она прижилась.
Алексей посмотрел сначала на растение, потом на меня, затем на всю теплицу.
— Мы правда это сделали?
Я кивнула. И в тот момент мне было совершенно всё равно, что крыльцо ещё не покрашено, в ванной вместо нормальной полки стоит временная доска, а в спальне до сих пор валяется коробка с инструментами. Главное было другое: у нас начиналась новая жизнь. Наша собственная.
Овец мы купили в июне. Сразу пятнадцать.
Когда к воротам подъехала машина с животными, я впервые всерьёз подумала, что мы, возможно, окончательно сошли с ума.
Овцы блеяли, толкались, метались, пытались разбежаться в разные стороны. Одна умудрилась пролезть под воротами и спряталась за поленницей. Другая встала посреди дороги и наотрез отказалась двигаться дальше.
— И что теперь делать? — спросила я, глядя на этот хаос.
Алексей придерживал упрямицу за бок.
— Теперь у нас есть овца, которая уверена, что она здесь главная.
— А остальные?
Он покосился на стадо.
— Судя по их взглядам, они с ней согласны.
К хозяйству мы привыкали долго. Поднимались затемно, ещё до рассвета. Алексей шёл кормить животных, я проверяла воду. Потом он уходил в теплицы, а я занималась домом, уборкой и молоком.
Доить поначалу я совсем не умела. Овца дёргалась, я нервничала, молоко проливалось мимо, руки уставали, а терпение заканчивалось быстрее, чем наполнялась миска.
Однажды я отставила посуду и сказала почти со злостью:
— У меня ничего не выйдет.
Алексей, стоявший рядом, ответил спокойно:
— Выйдет. Ты же меня доишь, а с овцой должно быть проще.
— У неё всё иначе. Овца всё-таки не баран.
С сыром тоже всё оказалось не так просто, как в красивых роликах. Первая партия пахла подозрительно и разваливалась прямо в руках. Вторую мы пересолили так, что есть её можно было только с ведром воды. Третья получилась слишком мягкой и никак не хотела держать форму.
Я стояла над миской с очередной неудачной массой и чувствовала, как внутри поднимается отчаяние.
— Может, ну его? — тихо сказала я.
Алексей подошёл сзади и обнял меня за плечи.
— Нет.
— Мы опять испортили молоко.
— Значит, в следующий раз не потратим.